23
Утро началось с тяжелого, ритмичного стука в висках. Джек поморщился от резкого света, пробивающегося сквозь незадернутые шторы, и с трудом сел на кровати. Голова казалась налитой свинцом — отголоски клубного шума и дешевого адреналина превратились в тупую, изматывающую боль.
Он дошел до кухни, нащупал в аптечке таблетку и запил ее ледяной водой прямо из-под крана. Нужно было прийти в себя.
Вернувшись в спальню, он взял телефон, чтобы набрать номер Джейн и сказать, что будет у нее через полчаса. Но экран загорелся, и вместо списка контактов Джек увидел открытое окно мессенджера.
Кто-то прислал ему видео.
Его пальцы замерли. Видео было снято вчера вечером в клубе. Ракурс был идеальным — со стороны казалось, что они с Роуз находятся в интимном, непроницаемом коконе. На записи не было слышно его резких слов.Зато было отчетливо видно, как Роуз вжимается в него, как она шепчет ему на ухо, и как он... он не отталкивает её.
А потом — тот самый поцелуй. На видео он казался долгим, глубоким, взаимным. Джек замер, глядя на то, как на экране его собственная рука жестко перехватывает запястье Роуз. В контексте записи это выглядело не как попытка остановить её, а как проявление грубой, животной страсти.
Внизу под видео висела короткая приписка от анонимного номера:
«Джейн это уже видела. Думаешь, она поверит в твое "мне было скучно без тебя"?»
Кровь застыла в жилах. Головная боль, которая только начала утихать, ударила с новой силой. Он быстро перешел в диалог с Джейн.
Последнее сообщение от него было вчерашним: «Спи, маленькая, я дома». Она не прочитала его ответный отчет о том, что он добрался. Она вообще больше ничего не писала.
Джек набрал её номер. Сердце колотилось так, будто он только что пробежал марафон.
«Аппарат абонента выключен или находится вне зоны действия сети».
Мир вокруг него начал медленно рушиться.
Джек затормозил у её подъезда так резко, что шины взвизгнули. Он взлетел на её этаж, игнорируя лифт, и начал стучать в дверь — не громко, не как маньяк, а настойчиво, тяжело.
— Джейн! Открой. Я знаю, что ты видела.
Тишина за дверью была страшнее любого скандала. Джек прислонился лбом к холодному дереву, чувствуя, как пульсирует кровь в висках.
— Это видео — правда, Джейн. Но только наполовину. На нем есть мои руки и мои губы, но на нем нет того, что я чувствовал в тот момент. А я чувствовал тошноту. И всё, чего я хотел — это чтобы на её месте была ты. Чтобы это ты была той тишиной, которая мне нужна.
Он сглотнул, голос сорвался.
— Ты спросила вчера, как прошел отдых. Так вот — это был ад. Потому что Роуз права в одном: я монстр. Но она ошиблась в главном — мне больше не нравится им быть. Открой, пожалуйста. Просто посмотри мне в глаза. Если увидишь в них ложь — я уйду и больше никогда не появлюсь.
Когда Джейн открыла дверь, Джек замер. Он ожидал криков, слез, захлопнутой перед носом двери — чего угодно, но не этого ледяного, выверенного спокойствия.
Он посмотрел в её глаза. В те самые, что всегда были для него янтарным магнитом, вытягивающим его из самой глубокой тьмы. Но сейчас этот магнит не тянул — он отталкивал. Джейн медленно сократила расстояние, её лицо оказалось совсем близко к его лицу, и на мгновение ему показалось, что она хочет его коснуться. Она скользнула взглядом к его губам, задержалась на них секунду, и Джек увидел, как её лицо исказилось. Это была не ярость. Это было чистое, концентрированное отвращение. Она резко отвернула глаза, будто само зрелище его лица вызывало у неё тошноту.
Джек начал говорить. Слова вылетали рваными кусками — он пытался объяснить про Роуз, про то, как его вывернуло наизнанку от её слов, про то, что видео — это ловушка. Он говорил о тишине, которую нашел только в ней, и о том, как ненавидел себя в ту секунду в клубе.
Джейн слушала молча. Её лицо было застывшей маской, и только едва заметная бледность выдавала то, что происходило у неё внутри. Когда он выдохся, она подняла на него взгляд — пустой и холодный.
— Я сегодня не поеду в школу и на работу, — произнесла она ровным, бесцветным голосом, в котором не осталось ни тепла, ни прежней нежности. — И моя мама сегодня придет рано.
Она сделала короткую паузу, и каждое её слово падало между ними как тяжелый надгробный камень.
— Так что, пожалуйста... занимайся своими делами.
В этой фразе было всё.
Джейн начала медленно закрывать дверь, и Джек понял, что если он сейчас не найдет способ удержать эту тонкую щель, этот «янтарный магнит» погаснет для него навсегда.
Джек заблокировал дверь плечом, не давая ей закрыться. В его глазах отразилось то самое отчаяние, которое он прятал за маской безразличия. Он не собирался уходить. Не сейчас, когда мир вокруг него рассыпался в пыль.
Практически силой, напролом, он перешагнул порог, врываясь в её стерильное, холодное спокойствие. Джейн пошатнулась, не ожидая такого напора, её маска отчуждения на миг дала трещину, пропуская искру испуга. Но Джек не собирался причинять боль.
Он просто подошел и обнял её. Крепко, до хруста, зарываясь лицом в её волосы, словно только этот запах мог спасти его от безумия.
— Пожалуйста, прости... — выдохнул он ей в плечо, и его голос сорвался, превратившись в ломаный шепот. — Пожалуйста.
Джейн застыла в его руках. Она не обняла его в ответ, не оттолкнула. Она осталась неподвижной, как мраморная статуя, пока его сердце колотилось о её грудную клетку. Прошло несколько бесконечных секунд, прежде чем она медленно отстранилась — ровно настолько, чтобы заглянуть ему в лицо.
Её взгляд был сухим и острым.
— А ты? — спросила она, и в этом тихом вопросе было больше силы, чем в его крике. — Ты, Джек... смог бы простить меня, если бы я так поступила с тобой?
Она смотрела прямо на него, ожидая честного ответа.
— Если бы это я позволила кому-то другому касаться себя, а через десять минут позвонила бы тебе и улыбалась, говоря, как мне уютно? Если бы ты увидел меня на том видео, в том клубе... ты бы сейчас обнимал меня? Или ты бы уже разнес полгорода от ярости?
Джек замолчал. Он знал ответ. Он знал свою натуру — собственническую, вспыльчивую, не прощающую. Его собственная честность сейчас приставила нож к его горлу.
Джек стоял перед ней, и тишина в комнате стала невыносимой. Ее слова били точнее любых ударов, потому что они оба знали правду: он — собственник до мозга костей, и его ревность всегда была сродни лесному пожару.
Джейн не сводила с него глаз, в которых теперь горела горькая, трезвая ясность.
— Почему я должна прощать тебя? — продолжала она, и ее голос, наконец, дрогнул, обретая плотность боли. — Если бы на этом видео была я, ты бы не стоял здесь. Ты бы не просил прощения. Ты бы уничтожил меня, Джек. Ты бы стер меня из своей жизни и, скорее всего, разнес бы тот клуб до основания вместе с каждым, кто там находился.
Она сделала шаг назад, вырываясь из остатков его объятий, и обхватила себя руками, будто ей внезапно стало холодно.
— Ты требуешь от меня милосердия, на которое сам не способен. Так почему, Джек? Почему правила для нас разные?
Джек смотрел на нее, и его руки, которые только что сжимали ее в объятиях, бессильно опустились. Он не мог солгать. Он представил на секунду ее в чужих руках, ее губы на чужих губах — и внутри него все вздыбилось от черной, удушающей ярости. Она была права. Он бы не простил.
— Я не знаю, — прохрипел он, и этот ответ был самым честным, что он когда-либо произносил. — У меня нет ответа, Джейн. Ты права. Я — эгоистичный ублюдок, который привык только брать. И я бы действительно сошел с ума, если бы увидел тебя с другим.
Он поднял на нее глаза, полные безнадежности.
— Дело даже не в поцелуе, Джек, — заговорила она наконец, и ее голос звучал так, будто она с трудом проталкивала слова сквозь тесный ком в горле. — На том видео я видела твои глаза. Те самые глаза, которые я встретила в наш первый день. В них была ненависть... холод. Вы ведь с ней встречались? Я знала об этом, я всегда догадывалась, как бы ты ни отрицал.
Она подняла на него взгляд, в котором плескался чистый, неразбавленный страх.
— Но то, как ты смотрел на нее там, в клубе... Я подумала, что пройдет время, и ты так же посмотришь на меня. Когда я наскучу тебе. Когда мой «уют» станет для тебя тесной клеткой.
— Такого не произойдет! — отрезал Джек. Его голос сорвался на рык, он сделал шаг к ней, но она инстинктивно отпрянула.
— Почему? — выкрикнула она, и в этом крике прорвалась вся боль последних часов. — С Роуз же произошло! Чем я лучше? Почему ты думаешь, что я — исключение из твоих правил уничтожения?
— Я с ней не встречался, Джейн! — он почти кричал, его лицо исказилось. — Не смей, слышишь? Не смей сравнивать себя с ней! Это небо и земля.
— А что тогда? — она горько усмехнулась, качая головой. — Как ты это называешь? Ваши взгляды, этот поцелуй, то, как она в тебя вцеплялась... Если это не отношения, то что это, Джек?
Он замер. Его грудь тяжело вздымалась, кулаки сжимались так, что старые шрамы на костяшках превратились в белые полосы. Он выглядел как человек, прижатый к стене, которому не оставили выбора, кроме как выстрелить правдой.
— Я с ней спал, ясно?! — выпалил он.
Слова повисли в воздухе, липкие и грязные. Джек зажмурился, будто сам не хотел верить в то, что только что произнес.
Джейн замерла. Она была не просто удивлена — она была в состоянии глубокого, парализующего шока.
— Спал... — эхом отозвалась она, и её голос стал совсем бесцветным. — То есть для тебя это вот так просто? Ты делишь с кем-то постель, а потом смотришь на этого человека с ненавистью?
— Значит... — её голос дрогнул, став пугающе тонким, — если мы с тобой переспим, ты так же выкинешь меня?
Она обхватила себя руками, будто её внезапно ударило ознобом. В её голове выстраивалась жуткая логика: если он мог делить постель с Роуз, а потом смотреть на неё с такой ненавистью и брезгливостью, то что помешает ему сделать то же самое с ней?
— Такого не произойдет, — отрезал Джек.
Он сделал шаг вперед, пытаясь сократить дистанцию, но остановился, увидев, как она сжалась. Его лицо было бледным, челюсти сжаты так, что скулы казались острыми, как бритвы.
— Почему, Джек? — вскрикнула она, и в её глазах блеснули первые слезы. — Потому что сейчас я «особенная»? Потому что я «другая»? Роуз, наверное, тоже так думала! Ты берешь то, что тебе нужно, чтобы заглушить свою пустоту, а когда это перестает работать, ты начинаешь презирать того, кто был рядом. Ты смотришь на неё на том видео как на мусор. А я не хочу, слышишь? Я не хочу когда-нибудь стать для тебя мусором.
Джек задыхался от собственной беспомощности. Он хотел сказать ей, что между ними всё иначе, что к ней он боится прикоснуться лишний раз, чтобы не осквернить то редкое чувство чистоты, которое она ему дарит. Но как объяснить это девушке, для которой близость — это доверие, а для него это долгое время было просто способом забыться?
— Потому что я не хочу тебя «использовать», Джейн! — прохрипел он, ударив кулаком по ладони. — С Роуз... это была грязь от начала и до конца. Мы оба знали, на что шли. Это был способ не чувствовать себя мертвым. А с тобой я впервые чувствую себя живым. И именно поэтому я медлю. Именно поэтому я здесь, а не с ней.
Он посмотрел на неё с такой отчаянной мольбой, что воздух между ними, казалось, наэлектризовался.
— Ты не наскучишь мне. Ты — не способ забыться.
- Значит ты не хочешь со мной спать?
Этот вопрос повис в воздухе, как натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Джек замер, глядя на неё, и на мгновение в комнате стало так тихо, что было слышно только его прерывистое дыхание.
Он сделал шаг к ней — медленный, осторожный, словно приближался к раненому зверю. Его лицо исказилось от внутренней борьбы. В его глазах вспыхнуло то самое «темное» пламя, которое Роуз пыталась разжечь в клубе, но теперь оно было другим. В нем не было пренебрежения. В нем была такая концентрация желания, смешанного с почти религиозным трепетом, что Джейн невольно затаила дыхание.
— Не хочу? — его голос прозвучал низко, с хрипотцой, от которой по коже пробежали мурашки. — Джейн, я хочу тебя так сильно, что это причиняет физическую боль. Каждую секунду, когда я рядом, когда я слышу твой голос, когда чувствую твой запах... внутри меня всё кричит о том, чтобы сорваться.
Он остановился в полушаге, не касаясь её, но она кожей чувствовала исходящий от него жар.
— Но в этом и вся чертова проблема. С Роуз... Было только тело и способ заткнуть дыру в груди. С тобой всё иначе. Я боюсь, Джейн. Боюсь, что если я позволю себе это, если я коснусь тебя так, как мечтаю каждую ночь, я сожгу тебя.
Он протянул руку, почти коснувшись её щеки, но в последний момент отдернул пальцы, сжимая их в кулак.
— Я хочу тебя не для того, чтобы «выкинуть». Я хочу тебя так, чтобы ты стала частью меня. Чтобы между нами не осталось ни одного чертового дюйма пустоты. я до смерти боюсь испортить то, что есть между нами сейчас.
Джек посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде было столько обнаженной, пугающей правды, что у Джейн закружилась голова.
— Так что не смей думать, что я тебя не хочу. Я хочу тебя слишком сильно. Настолько, что готов ждать вечность, лишь бы ты никогда не посмотрела на меня так.
Джек шагнул еще ближе, сокращая пространство так, что она кожей ощутила его лихорадочный жар. Его уверенность, его броня — всё осыпалось, оставив только голый нерв. Он смотрел на неё с такой отчаянной надеждой, будто она была последним берегом, к которому он мог причалить.
— Пожалуйста, поверь мне, — выдохнул он. Это «пожалуйста» прозвучало надломленно, почти как мольба. — Я знаю, как это выглядит. Я знаю, что моё прошлое — это свалка. Но то, что я чувствую к тебе... это не просто желание. Это единственный повод для меня становиться лучше.
Джейн молчала, и в её глазах всё ещё отражалось то видео. Янтарный свет в них потускнел, подернутый дымкой недоверия.
— Ты говоришь, что я выкину тебя, — продолжил он, и его голос сорвался на хрип. — Но правда в том, что если ты уйдешь, я сам себя выкину. Роуз — это то, кем я был, когда мне было плевать на всё.Посмотри на меня. Не на экран телефона, а на меня. Разве я когда-нибудь смотрел на тебя так, как на неё?
Он протянул руку, ладонью вверх — открытый жест, приглашение, а не приказ. Его пальцы дрожали, и в этой дрожи было больше правды, чем во всех словах.
— Я хочу, чтобы ты знала: для меня коснуться тебя — это не «переспать». Это значит отдать тебе право окончательно меня уничтожить. И я готов на это. Только не уходи сейчас. Не оставляй меня одного.
Джейн смотрела на его открытую ладонь, на его лицо, искаженное болью. Она видела, как тяжело ему дается эта искренность, как он буквально вырывает её из себя.
Напряжение, звеневшее в комнате, наконец лопнуло. Стены её ледяного спокойствия рухнули, и первая слеза, горячая и горькая, скатилась по щеке Джейн. Она задрожала — мелко, всем телом, будто весь ужас этого утра и вся тяжесть его признаний внезапно обрели вес.
Джек не раздумывал. Он рванулся к ней, сокращая последние сантиметры, и обхватил её руками, прижимая к себе с такой силой, будто пытался закрыть своим телом от всего мира, включая самого себя.
— Тсс... — шептал он, зарываясь лицом в её волосы. — Пожалуйста, не плачь. Прости меня, маленькая... Я всё исправлю, слышишь? Я всё сожгу, что тебе мешает.
Джейн уткнулась ему в грудь, и её рыдания, сначала тихие, превратились в глухие, надрывные всхлипы. Она вцепилась пальцами в его рубашку, сминая ткань, будто это была единственная точка опоры в качающемся мире. Её слезы пропитывали хлопок, обжигая его кожу, и Джек чувствовал каждую из них как удар прямо в сердце.
— Я так боялась... — выдохнула она сквозь плач, и её голос утонул в его объятиях.
— Никогда, — он прижал её ещё крепче, баюкая в своих руках.
Он целовал её в макушку, в виски, в соленые от слез щеки, и в этих прикосновениях не было ни капли того хищного азарта.Только бесконечная, щемящая нежность и страх потерять. Он чувствовал, как её дыхание постепенно выравнивается, как её тело перестает быть каменным и медленно обмякает в его руках, принимая его защиту.
В этот момент в залитой солнцем прихожей не было ни видео, ни прошлого, ни Роуз. Был только он — израненный монстр, который нашел свою тишину, и она — единственная, кто рискнул заглянуть в его бездну и не отвернуться.
Она не поднимала головы. Она просто вросла в него, пряча лицо на его груди, боясь, что если отстранится хоть на миллиметр, то холод и образы с того видео снова хлынут внутрь. Джек чувствовал, как её пальцы судорожно сжимают ткань его рубашки, будто она цеплялась за него, как за спасательный плот посреди шторма.
Он не шевелился. Он стоял, превратившись в живой щит, баюкая её в своих руках. Его подбородок покоился на её макушке, и он вдыхал запах её волос — запах чистоты и покоя, который Роуз так отчаянно пыталась отравить своим парфюмом.
— Я здесь, — шептал он, и этот шепот вибрировал в его груди, передаваясь ей. — Я никуда не уйду. Слышишь? Никогда.
Рыдания Джейн постепенно сменялись редкими, рваными вздохами. Напряжение в её плечах медленно таяло под тяжестью его ладоней. Джек гладил её по спине — медленно, успокаивающе, как баюкают ребенка после страшного сна. Он чувствовал, как её сердце, только что бившееся в бешеном ритме, начинает подстраиваться под его собственное, становясь спокойнее.
В этой тишине прихожей, наполненной лишь их общим дыханием, Джек вдруг осознал: он никогда и никого так не держал.
Он продолжал стоять, боясь нарушить эту хрупкую тишину, в которой два изломанных сердца наконец начали биться в унисон. Время в прихожей застыло, превратившись в вязкий золотистый мед.
— Тебе нужно идти... — её голос прозвучал едва слышно, почти надтреснуто. — Мама скоро будет дома. Она не должна...
Джейн произнесла эти слова, но её пальцы только крепче сжали его рубашку. Она противоречила самой себе: разум гнал его прочь ради безопасности, но всё её существо отчаянно протестовало против этого разрыва. Она боялась, что как только дверь закроется, этот купол защиты, который он воздвиг вокруг неё, рассыпается в прах.
— Знаю, — тихо отозвался Джек, зарываясь носом в её волосы и оставляя там невесомый поцелуй.
Они отстранились друг от друга. Всего на шаг, но этот шаг ощущался как пропасть. Джек не выдержал — он снова перехватил её ладонь. Он поднес её руку к своим губам и начал целовать каждый её пальчик — медленно, благоговейно, задерживаясь на каждой фаланге. Он хотел оставить на её коже след своей преданности, чтобы она чувствовала его прикосновения еще долго после того, как он уйдет.
— Джейн, прошу... — он поднял на неё глаза, в которых застыла пугающая серьезность. — Не закрывайся от меня. Пообещай. Если тебе станет плохо, если станет грустно или тени в этой комнате станут слишком густыми — просто напиши мне. Любое слово. Я сорвусь и приеду сразу. Только не думай о плохом.
Он снова рванулся к ней, прижимая к себе в последний раз — коротко, отчаянно, будто пытался передать ей остатки своих сил. Затем он взял её лицо в свои ладони. Его большие пальцы бережно огладили её скулы, стирая последние дорожки слез.
— Мой ангелочек, — прошептал он, глядя ей прямо в душу. — Прости меня. Прости, что заставил плакать... что заставил хоть на секунду усомниться в том, кто ты для меня.
Джек склонился и поцеловал её в лоб. Это был долгий, томительный поцелуй. Он закрыл глаза, вкладывая в это простое касание всё то, что не решался сказать вслух: своё раскаяние, свою пугающую зависимость от неё и клятву верности. Он стоял так, не двигаясь, пока не почувствовал, что её дыхание стало ровным.
Он отпустил её лицо. Медленно, по сантиметру, он начал пятиться к выходу, не сводя с неё глаз.Дверь открылась с тихим щелчком. Джек в последний раз скользнул взглядом по её фигуре, замершей посреди залитой солнцем прихожей, и вышел, аккуратно притянув дверь за собой.
Оказавшись в пустом подъезде, он не сразу пошел к лестнице. Щелчок замка отозвался в его груди физической болью. Джек привалился спиной к холодной стене и судорожно вдохнул, пытаясь выровнять дыхание. Горло сдавило спазмом, а в легких внезапно закончился воздух. Он стоял в полумраке, прижав ладонь к груди, и пытался научиться дышать заново. Ему казалось, что он только что совершил невозможное — вышел из комнаты, оставив в ней половину своей собственной души.