24
Джейн лежала неподвижно, уставившись в одну точку на стене, пока солнечный свет медленно полз по комнате, напоминая о том, что время не остановилось вместе с её сердцем. Внутри всё выгорело, оставив лишь серый пепел и пульсирующее, горькое осознание: ей больно сейчас, невыносимо, до тошноты. Но остаться без него — этот страх был еще более диким, парализующим.
Она чувствовала себя предательницей собственного достоинства. Каждая клетка её тела всё еще помнила жар его рук, его губы на своих пальцах, и эта память конфликтовала с грязными кадрами из видео, которые стояли перед глазами, как выжженные на сетчатке пятна. Она раз за разам совершала один и тот же выбор, просто каждый раз он назывался иначе, прикрываясь новыми оправданиями. Она прощала его не потому, что верила, а потому, что не знала, как существовать в мире, где его нет.
Экран телефона на прикроватной тумбочке оставался темным — она намеренно не включала его. Но тишина в комнате давила на уши сильнее любого крика. На самом деле она боялась не его звонков или очередных признаний, от которых сердце делало кульбит, а самой себя. Своего пугающего бессилия перед ним. Своих чувств, которые, как бешеные псы, в любой момент могли сорваться с цепи и погнать её обратно к его двери, заставить умолять его просто быть рядом, на любых условиях.
Ей было противно от собственной зависимости. Она понимала, что он не отпустит её — его натура собственника не позволит ему просто уйти. Но самым страшным, самым позорным и невыносимым было другое: она сама не хотела, чтобы он уходил. Она ненавидела себя за то, что даже сейчас, зная о Роуз, зная о его «темноте», она продолжала искать оправдания его рукам, его губам, его «монстру».
Её ломало. Буквально. Каждое воспоминание о том, как он шептал «мой ангелочек», вонзалось под кожу иглами. Джейн свернулась калачиком, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать внутри рассыпающееся на куски «я». Она пыталась защититься от всего мира, от его боли, от его любви, которая душила её, как петля.
Она тихо плакала, задыхаясь от собственных всхлипов, пока подушка не стала мокрой и холодной. Это было истощение — и моральное, и физическое. В какой-то момент реальность начала расплываться, звуки улицы за окном стали приглушенными, и тяжелый, изнуряющий сон, больше похожий на обморок, наконец прервал её мучения, даря короткое избавление от мыслей, которые грызли её заживо.
Джек ехал к школе без музыки.
Это было не решение, принятое на эмоциях. Это было действие. Холодное. Окончательное.
Он знал, где её найти.
Роуз заметила его сразу.
Она улыбнулась. Самоуверенно. Так улыбаются люди, которые уверены, что всё ещё держат рычаг.
— Приехал поговорить? — протянула она с надменной улыбкой. — Я знала, что ты не сможешь просто так...
— Замолчи, — сказал он одним словом. Она замолчала.
Он посмотрел на неё сверху вниз, как на объект, который можно вычеркнуть.
— Ты правда думаешь, что один поцелуй делает тебя чем-то важным? — лениво произнёс он. — Или перепутала меня с теми, кто платит вниманием за жалость?
— Ты сам позволил, — пробормотала она. — Ты хотел.
— Да, позволил. И вот тут твоя ошибка. — Его взгляд стал колким, ледяным. — Глупо было полагать, что раз мы спали, у тебя есть хоть какой-то вес. Это был просто секс. Не усложняй. Не стоит пытаться думать, мы ведь оба знаем, у тебя плохо получается.
Роуз сжала зубы.
— Пошёл ты, — шипнула она.
— Уже ушёл, — усмехнулся он. — А ты осталась. И теперь тебе с этим жить. Шум, который создаёшь, — пустой. Ты никому не нужна. Ни себе, ни мне. Ни секунды. Ты — фон, который никто не заметит, если убрать.
Он посмотрел прямо в её глаза, без злости, только холод:
— Ты думаешь, стоишь рядом с ней? Ты — пауза. Она — причина.
Роуз побледнела.
Он сделал паузу, смакуя каждое слово, будто режет стекло:
— Попробуешь подойти к ней, написать, хоть взглянуть — и меня не будет рядом разбираться. Я просто сотру твоё имя. Всю твою комфортную жизнь. Сотру, будто тебя никогда не было.
— Ты не имеешь права, — выдавила она.
— Уже имею, — спокойно, колко. — Потому что ты решила играть в то, чего не понимаешь.
Он наклонился чуть ближе, шёпот как холодное лезвие:
— Ты не женщина для меня. Ты была способом не чувствовать. Даже с этим справилась плохо.
Она отступила, дрожа, ощущая каждый укол.
— Последний раз, Роуз. Забудь, что знаешь её имя. Забудь, что знаешь моё. Моя девушка — не твоё дело. И будь благодарна, что это всё, что получаешь.
Он развернулся, уходя с тихим колким смехом, словно напоследок демонстрируя её ничтожность. Роуз осталась стоять, будто её просто вычеркнули из реальности, не повысив голоса и не оставив следов.
Наутро Джейн вошла в школу, когда первый звонок уже прозвенел. Она надеялась, что пустые коридоры станут её спасением, но Джек ждал её у самого входа в класс. Он стоял, прислонившись к стене, скрестив руки на груди. Весь его вид — помятая рубашка, темные круги под глазами — кричал о том, что он провел эту ночь не лучше неё.
Увидев её, он мгновенно выпрямился.
— Джейн.
Она не вздрогнула. Не ускорилась. Она остановилась в двух шагах от него, поправила лямку сумки и посмотрела на него тем самым взглядом, которым обычно смотрят на вежливых незнакомцев.
— Доброе утро, Джек, — произнесла она мягко. Слишком мягко. В этом голосе не было ни капли той вчерашней боли, только безупречное воспитание.
Джек замер. Его челюсть непроизвольно сжалась. Эта её манера — быть подчеркнуто вежливой, когда внутри всё рушится — всегда бесила его до зуда в костях. Это была её броня, за которую он не мог просунуть даже пальца.
— «Доброе утро»? — переспросил он, и в его голосе прорезалась опасная хрипотца. — После того, что было вчера? Ты не включала телефон. Я ждал у твоего дома до трех утра, пока твоя мать не выключила свет в гостиной.
— Прости, я была очень уставшей и легла спать пораньше, — ответила она, чуть склонив голову. — Мне не стоило заставлять тебя ждать.
Она говорила так, будто они обсуждали неудачный телефонный звонок, а не измену и разбитое сердце. Джек сделал шаг к ней, сокращая дистанцию, пытаясь своим жаром пробить этот её вежливый холод.
— Перестань, — прошипел он. — Не делай этого. Не разговаривай со мной так, будто я просто твой одноклассник. Наори на меня, ударь, сделай что угодно, но не смей быть «вежливой».
Джейн посмотрела на его губы — те самые, от которых ей вчера было тошно — и снова перевела взгляд в его глаза.
— Мне кажется, нам обоим нужно сосредоточиться на учебе, Джек, — произнесла она, и на её губах появилась тень бледной, официальной улыбки. — Извини, мне нужно идти в кабинет. Учитель не любит опозданий.
Она попыталась пройти мимо, но он перехватил её за локоть. Не больно, но властно. Его пальцы буквально жгли её кожу сквозь ткань пиджака.
— Ты никуда не пойдешь, пока не посмотришь на меня нормально, — в его голосе прорвался эгоизм. Он не мог вынести этой дистанции. Ему нужно было, чтобы она принадлежала ему — даже в своей ненависти.
Джейн медленно посмотрела на его руку на своем локте, а затем снова на него.
— Джек, пожалуйста, отпусти. Ты привлекаешь лишнее внимание, а это... — она сделала крошечную паузу, — ...невежливо.
Это было как пощечина. Джек разжал пальцы, словно обжегся. Он стоял и смотрел, как она спокойно заходит в класс, прикрывая за собой дверь. В этом её «пожалуйста» было больше холода, чем во всей зиме.
В столовой «золотой» школы шум всегда имел определенную тональность — приглушенную, дорогую. Роуз сидела в центре, и её свита ловила каждое движение её ресниц. Джейн была в стороне. Она не пряталась, нет — она просто присутствовала, отделенная от всех невидимым защитным экраном своей безупречной вежливости.
Джек вошел в зал медленно. В его походке не было суеты, только тяжелая, монолитная уверенность. Он не смотрел по сторонам. Его целью был столик у окна.
Он подошел и просто встал рядом. Он не садился, не двигал стул. Он навис над ней, как грозовая туча, заставляя воздух вокруг Джейн застыть.
— Включи телефон, — произнес он негромко. Это был не приказ, а констатация факта.
Джейн медленно подняла голову. Она аккуратно отложила вилку, промокнула губы салфеткой и посмотрела на него. В её глазах была та самая прозрачная, вежливая пустота, которая заставляла его зубы скрежетать.
— Здравствуй, Джек, — голос был ровным, почти ласковым. — Прости, я сегодня решила отдохнуть от уведомлений. Надеюсь, у тебя всё хорошо.
Джек почувствовал, как внутри него что-то опасно натянулось. Она выставила против него не ярость, а протокол.
— Перестань, — он чуть наклонился, упираясь ладонями в край её стола. Он не кричал, но те, кто сидел за соседними столами, инстинктивно отодвинулись. — Не играй со мной в эти «вежливые» игры. Вчера ты ломала ногти о мою спину, когда плакала. Не смей сегодня делать вид, что я — просто шум на фоне.
— Ты ведешь себя не совсем уместно, Джек, — она чуть склонила голову, и на её лице появилось выражение легкого, официального сожаления. — Мы в школе. Давай обсудим это в другое время, если это так важно. Приятного аппетита.
Она снова взяла книгу, собираясь вернуться к чтению. Это было филигранное унижение. Она не отвергла его — она его классифицировалакак незначительное неудобство.
Джек молчал несколько секунд. Это была та самая тишина, после которой начинаются катастрофы. Роуз, наблюдавшая за ними, перестала дышать.
Он не стал бить по столу. Он просто протянул руку и медленно, неумолимо накрыл её ладонь, которой она держала книгу. Его пальцы сжались — не до боли, но так, что она не могла пошевелиться.
— Посмотри на меня, — его голос упал до едва различимого шепота, вибрирующего от ярости. — Посмотри мне в глаза и скажи «приятного аппетита» еще раз. Если сможешь.
Джейн замерла. Её маска начала осыпаться. Она встретилась с его взглядом — тяжелым, темным, полным того самого эгоистичного отчаяния, которое она видела вчера. Вежливость не спасала. Она была как бумажный щит против лесного пожара.
— Джек, отпусти... люди смотрят, — прошептала она, и в её голосе наконец прорезалась живая, дрожащая нота.
— Пусть смотрят, — он медленно выпрямился, не отпуская её руки и заставляя её встать вслед за ним. — Мне плевать на них. И тебе тоже.
Он не тащил её силой, он просто вел, но в его движении была такая беспощадная уверенность, что сопротивление казалось бессмысленным. Джейн шла за ним, и её броня осталась там, за столом, вместе с закрытой книгой.
Роуз смотрела им вслед. Она увидела не истерику парня, которого бросили. Она увидела собственника, который забирал своё, не обращая внимания на декорации. И она поняла: вчера Джек просил прощения. Сегодня он пришел забрать его.
Джек запер дверь, не глядя на замок. Щелчок. Он стоял у входа, преграждая путь, и просто смотрел на неё. Джейн замерла посреди комнаты. В столовой она была скалой, но здесь, в тишине, её «вежливость» начала осыпаться, как сухая штукатурка.
— Ну и? — бросила она. Голос чуть дрогнул, и она тут же прикусила губу, проклиная себя за эту слабость. — Будем стоять и смотреть друг на друга до конца урока?
Джек не ответил. Он начал медленно сокращать расстояние. В каждом его шаге было столько подавленного желания и злости на самого себя, что воздух в кабинете, казалось, стал тяжелым.
— Перестань, Джек. Не подходи.
Он остановился лишь тогда, когда между ними осталось меньше десяти сантиметров. Джейн чувствовала его жар, запах его парфюма, смешанный с запахом сигарет, и то, как бешено колотится его сердце. Он буквально давил её своим присутствием.
— Скажи это еще раз, — прохрипел он, склоняясь к её лицу. — Скажи мне «хорошего дня», как ты сделала это там, внизу.
Ты хочешь, чтобы всё было как прежде, Джек? — спросила она. Её голос был тихим, почти вкрадчивым. — Хочешь, чтобы я перестала быть вежливой и снова стала «твоей»?
— Ты и так моя, — отрезал он, и его пальцы впились в её бок.
Джейн едва заметно улыбнулась — так, что у него по спине пробежал холодок.
— Хорошо. Давай договоримся. Я прощу тебя. Прямо сейчас. Я забуду про Роуз, про видео, про то, как мне было тошно. Я снова открою тебе дверь и позволю тебе быть рядом.
Джек замер. Это звучало слишком просто. Слишком хорошо.
— В чем подвох?
— Подвох в честности, которую ты так любишь, — она шагнула к нему, сокращая расстояние до минимума, и коснулась пальцами его галстука. — Вчера ты сказал, что не простил бы меня, будь я на твоем месте. Что ты эгоист и собственник.
Она подняла на него глаза, и в них вспыхнул опасный огонь.
— Так вот моя цена, Джек. Я прощу тебя только в том случае, если ты сейчас, глядя мне в глаза, пообещаешь: если завтра появится такое же видео со мной... если я позволю кому-то другому коснуться меня так, как Роуз коснулась тебя... ты меня простишь.
Джек почувствовал, как внутри всё заледенело. Сама мысль о ней с другим вызвала у него приступ физической ярости. Его пальцы на её талии судорожно сжались.
— Ты этого не сделаешь, — прохрипел он.
— А это не важно, сделаю я это или нет, — Джейн не отводила взгляда. — Важен принцип. Ты требуешь от меня милосердия, на которое сам не способен. Так докажи, что ты меня любишь больше, чем свой эгоизм. Скажи это, Джек. Скажи: «Я прощу тебя за поцелуй с другим». И я твоя.
Тишина в классе стала удушающей. Джек смотрел на неё, и его лицо исказилось. Это была пытка. Его нутро кричало «никогда», его собственнический инстинкт требовал признать её своей собственностью, которой нельзя делиться. Но он понимал: если он сейчас скажет «нет», он потеряет её навсегда.
Джейн ждала. Она видела, как на его шее пульсирует вена, как он борется с самим собой. Это была её маленькая месть — заставить его почувствовать ту же беспомощность, которую чувствовала она.
— Ну же, Джек, — прошептала она, подходя еще ближе. — Это же просто слова, верно? Те самые слова, которые ты ждешь от меня. Всего одна фраза — и мы квиты.
Джек закрыл глаза, тяжело дыша. Он понимал, что она его поймала. Она загнала его в клетку и теперь наблюдала, как он бьется о прутья.
— Я... — его голос сорвался. Он открыл глаза, и в них была такая мука, какой она не видела даже вчера. — Я прощу тебя, Джейн.
Он произнес это так, будто выплевывал собственную кровь.
Джейн смотрела на него секунду, а затем медленно убрала его руки со своей талии. Она победила, но эта победа была горькой.
— Лжец, — выдохнула она, но в её голосе уже не было холода. — Ты бы не простил.
Джейн не шелохнулась. Она посмотрела на его губы, затем снова в его глаза — спокойно, почти с интересом исследователя.
— Значит, прощаешь, Джек? — спросила она. Голос был тихим, вежливым, как в столовой. — Уверен, что справишься с этой мыслью?
— Я же сказал, — он попытался усмехнуться, но скулы свело напряжением. — Прощу. Всё, пошли отсюда. Мы квиты.
— Погоди, — Джейн мягко убрала его руки со своих плеч. — Раз уж мы заговорили о честности... Ты вчера сказал, что Роуз была ошибкой. Но ты был с ней. А я сегодня утром... тоже совершила ошибку. Пока ты ждал.
Джек замер. Весь его напор, всё его тяжелое присутствие мгновенно превратилось в ледяную статую.
— О чем ты? — его голос стал низким, почти неузнаваемым.
— Что ты сказала? — его голос стал неузнаваемым, сорванным, похожим на хруст костей.
— То же самое, что сделал ты, — Джейн стояла неподвижно, её голос был тихим и пугающе ровным. — Ты сказал, что Роуз была способом забыться. Так вот... мне тоже нужно было забыться сегодня утром. Это был просто поцелуй в машине. Ничего не значащий шум. Ты ведь прощаешь меня, Джек? Мы же договорились.
В классе стало так тихо, что было слышно, как кровь стучит в висках. Джек медленно опустил руки. Его пальцы судорожно сжались в кулаки, костяшки побелели, а на шее вздулась вена, готовая лопнуть. Он выглядел как человек, у которого на глазах сжигают всё, что ему дорого.
— Кто? — прохрипел он. В этом одном слове было столько первобытной, дикой боли, что Джейн невольно отступила на шаг.
— Разве это важно? — она чуть склонила голову, глядя, как он буквально распадается на части. — Ты ведь обещал. Скажи это, Джек. Скажи: «Я прощаю тебя за поцелуй с другим». Покажи мне, как это легко.
Джек закрыл глаза. Его лицо исказилось в такой муке, что на него было страшно смотреть. Он стоял, тяжело дыша, и Джейн видела, как его трясет — мелко, неудержимо. Его эгоизм, его собственническая натура, его гордость — всё это сейчас выло внутри него, требуя крови, требуя уничтожить того, другого, и её саму за это предательство.
— Я... — он запнулся, горло перехватило спазмом. Он открыл глаза, и в них была такая безнадежность, какой она не видела никогда. — Я... прощаю.
Это слово прозвучало как предсмертный хрип. Джек сделал шаг к ней, пошатнувшись. Он схватил её за плечи — не властно, как раньше, а отчаянно, как утопающий. Его лоб прижался к её лбу, и она почувствовала, что он весь горит.
— Я прощаю тебя, — выдохнул он ей в губы, и в его глазах блеснула влага, которую он никогда не позволил бы себе показать. — Слышишь? Прощаю буду ненавидеть себя за то, что не могу тебя оттолкнуть... но я прощаю. Только не уходи. Пожалуйста. Пусть это будет правдой, пусть это будет грязью, но только не оставляй меня в этой пустоте.
Джейн почувствовала, как её собственное сердце разрывается на куски.
— Никого не было, Джек, — прошептала она, — Слышишь? Никого. Я бы не смогла... я не ты, я не играю с чувствами.
Джек не сразу понял. Он несколько секунд просто смотрел на неё, вглядываясь в её лицо, пока смысл её слов не дошел до него. Его руки соскользнули с её плеч, и он бессильно опустился на край парты, закрыв лицо руками. Его плечи содрогнулись.
— Боже, Джейн... — выдохнул он в ладони. — Ты меня чуть не убила. Я клянусь, я чувствовал, как у меня сердце останавливается.
Джейн подошла и осторожно обняла его, прижимая его голову к своему животу. Джек вцепился в её талию, пряча лицо в ткани её одежды, и она чувствовала, как его наконец-то отпускает эта дикая, удушающая судорога.
— Теперь ты знаешь, Джек, — тихо сказала она, гладя его по волосам. — Теперь ты знаешь, что я чувствую, когда смотрю на то видео. Больше никогда не заставляй меня проверять твое прощение на прочность.
Он ничего не ответил, только крепче прижал её к себе.