Педагог

       Проснувшись, я сразу же потянулась к ручным часам, которые Демид оставил мне вчера. Они лежали на старом деревянном столике рядом с матрасом. Стрелки показывали полдень — двенадцать часов. Значит, он уже на работе... У меня есть время. Сейчас или никогда. 

     Я быстро переоделась в ту же одежду, в которой была в день похищения — она казалась мне хоть какой-то связью с реальностью, с прошлой жизнью. Из-под шкафа достала спрятанный ломик. Пальцы дрожали от напряжения, но я крепче сжала металл в ладонях.

     Тихо поднявшись по скрипучим ступеням подвала, я остановилась перед крышкой. Она была дряхлая и деревянная, на ней снаружи и внутри был замок. Я начала ковырять дырку для замков. В голове билось только одно: сбежать, сбежать, сбежать. Пот стекал по вискам, руки начали ныть от усилий, но я продолжала.

      Прошёл час, может больше — и наконец крышка сдалась. С треском она приоткрылась, и я с трудом вытолкнула себя наружу, вырвавшись из темноты на свет. Ахах... Я стояла в доме, свободна, почти. Сердце колотилось как сумасшедшее. Теперь нужно открыть входную дверь — и всё, я уйду отсюда.

     Я подбежала к двери, вставила лом в щель и начала силой давить, стараясь нащупать механизм замка. Но... чёрт. Я не знала, как он заперт. Дверь не поддавалась... Я метнулась к окнам, но за решётками не было шансов — гвозди были прибиты снаружи. Всё, я в тупике, стены вновь сомкнулись вокруг меня.

      Всё пропало, я не могу открыть замки... Что же будет, если он увидит лом и разломанную крышку от подвала... Вдруг он меня убьёт? Точно убьёт... Что же делать? Аргх, мне остаётся только ждать пока он прийдёт домой... Всё же, я не знала, что будет, и это мучило ещё сильнее... Я сидела на диване, и просто ревела, я не знала, что меня ждёт после его прихода...

     Ну что ж, спустя два часа после его ухода, я услышала, как открылась входная дверь. Он вернулся. Видимо, думал, что я до сих пор в подвале - затихшая, смирившаяся. А я... я сидела наверху, на старом диване в гостиной, скрючившись, будто сама не верила в собственную смелость. Он вошёл в комнату.

      Комната мгновенно погрузилась в гнетущую тишину, и только тяжелое дыхание наполнило воздух. Он стоял надо мной, как каменная глыба, от которой веяло яростью и холодом. Я почувствовала, как каждая клеточка моего тела сжалась в ожидании удара.

—Вижу, крышку ты раздробила...  

      Проговорил он ровно, но в голосе что-то дрожало, как натянутая струна. 

—А если не секрет, чем? 

      Я опустила голову, не в силах выдержать его взгляда... Смотрела исподлобья, губы дрожали.

—Л-лом-мом....

      Еле слышно выдавила я.

—Ааа. 

      Протянул он, будто ему всё стало ясно. 

—Значит, нашла его подвале, да?

      Я кивнула медленно, почти незаметно, надеясь, что это как-то снизит градус его злости. Но в глубине души чувствовала, он балансирует на краю, и любое мое движение может стать последней каплей. 

—Котёнок мой...

     Вдруг мягко произнес он, и от этого мне стало только страшнее.

—А дай-ка мне этот ломик.

    Я встала, ноги дрожали, будто подкашивались. Каждое движение было словно во сне. Я пошла к крышке подвала, которую раздолбила, взяла лом и молча отдала ему. Он взял его одной рукой, а другой он пугающе провел по моей голове. Как по голове ручной собаки, как будто я принадлежала ему.

—Хорошая девочка...

     Прошептал он, и я почувствовала, как ком в горле мешает дышать. А затем его голос стал твердым, приказным.

—А теперь встань передо мной.

    Я застыла. Слезы текли сами по себе, бессильные, обжигающие. Я знала что бы ни случилось дальше, безопасной я себя уже никогда не почувствую. Я вся тряслась, ноги поджались, и я почти рухнула на пол. Мне казалось, тело предало меня сердце бешено колотилось, ладони покрылись потом. Я не знала, что он собирается сделать, но еле выдавила из себя.

—П-пожалуйста, н-не надо...

    Он лишь криво ухмыльнулся, и в следующую секунду я почувствовала, как что-то тяжелое со всей силы обрушилось на мою ногу. Я даже не успела вскрикнуть боль парализовала, будто удар током. Я вскрикнула уже после, но в этот момент последовал второй удар по другой ноге. Я упала, сжав колени, закричала от боли, уже не заботясь ни о достоинстве, ни о страхе. Только рыдания и крики.

     Он наклонился, схватил меня за волосы и потащил. Я пыталась уцепиться за пол, но сил не было. Он бросил меня в подвал, как тряпичную куклу, с таким безразличием, что от этого стало ещё страшнее, чем от боли...

—Я в аптеку...

      Его голос звучал спокойно, почти весело. —Дверь закрою, крышки все равно пока нет. Отдохни, понаблюдай за светом. Не переживай, со сломанными ногами ты далеко не уйдёшь.

     Я схватилась за ноги, прижимая их к себе. Боль была невыносимой будто кто-то поджёг кости изнутри, и теперь они тлели, медленно и мучительно. Пульсация в каждом суставе отдавалась в висках, сбивая дыхание. Я смотрела на тусклый свет, что пробивался сверху, щурясь от него, будто он был врагом. Этот свет он напоминал, что я всё ещё здесь, все ещё внутри этого кошмара из которого нельзя проснуться. Он будто убил меня, каждое движение тяжелое, выверенное, полное злобы... 

     Сколько времени прошло я не знала. Мне было не до счета минут. Мир сжался до боли в ногах и страха в груди. Но вдруг шаги, он вернулся. Дверь хлопнула где-то наверху, послышались тяжёлые шаги. И вот, он спустился вниз с той самой ухмылкой, от которой мороз пробегал по коже. Не говоря ни слова, он схватил меня за волосы и выволок наверх, словно мешок. Я вскрикнула от боли, но знала, сопротивление может стоить мне гораздо большего. На верху он аккуратно поднял меня на руки, будто я стала хрупкой куклой, и понес в свою комнату. 

      Всё там выглядело до боли обычно синие, будто выцветшие, обои, большая, заправленная кровать, шкаф, деревянный табурет у окна; и прикроватная тумбочка с лампой. Все это словно насмехалось будто обычность этого места пыталась стереть то, что со мной произошло.

     Он уложил меня на кровать, боль в сломанных ногах была невыносимой, жгучей, пронзительной. Я металась на кровати, пытаясь подавить стоны, но они сами вырывались из груди. Демид вернулся, держа в руках шприц и небольшой флакон. Моё сердце замерло.

—Что это? 

      Прошептала я, дрожа. Он усмехнулся. 

—Обезболивающее, котёнок. Чтобы ты не так сильно страдала. А то твои крики разносятся по всему дому, а мне это ни к чему. 

      Он сел рядом, его глаза блеснули. 

—Да не бойся, знаешь скольким наркоманам я вены находил? Всё нормально будет.

      Он взял мою руку, пальцы его были холодны и уверенны. Я попыталась отдернуть её, но он удержал крепко. Он слегка похлопал по сгибу локтя, ища вену. Я зажмурила глаза, чувствуя укол иглы, и резкую, жгучую боль, которая на мгновение перекрыла боль в ногах.

      Медленно, волнами, накатывала странная расслабленность. Боль в ногах стала отдалённой, тупой, словно чужой. Голова закружилась, и всё вокруг стало немного нереальным. Это не было облегчением, это было погружением в ещё один слой кошмара, где даже моё тело больше не принадлежало мне. Но затем моё внимание приковали его руки, тянущиеся к моим штанам.

—3-зачем ты это делаешь?! 

     Вскрикнула я, отталкивая его руки, как могла. Сердце заколотилось быстрее, дыхание сбилось. Он же лишь вздохнул и посмотрел на меня, как на непонятливую.

—Если я закочу тебе штаны, они будут жать ноги. Будет хуже, начнется отёк. 

     Сказал он холодно, будто рассуждал о поливе растений, а не о моём теле.

—Но у меня же есть шорты... 

     Попыталась я возразить, сжавшись, будто от холода. Он фыркнул:

—Не хочу я на тебя надевать шорты. Мне так больше нравится.

    Я стиснула зубы. В этот момент хотелось врезать ему по щеке, закричать, выцарапать глаза... Но вместо этого я лежала, сдерживая дрожь. Я знала, если сорвусь - он принесёт лом. И ударит. По больным, сломанным ногам. "За плохое поведение", как он это называет. Я решилась на него взглянуть. Он сидел рядом, спокойный, почти умиротворённый. 

    На его лице — ни тени злобы, только всё та же ухмылка... Его пальцы бережно обрабатывали мои сломанные ноги, обматывая бинты, закрепляя гипс, словно не он их и ломал. Так странно... Эти же руки — жестокие, холодные, не знавшие жалости, — теперь касались меня почти с нежностью. Не укладывалось в голове, насколько подлые его мотивы...

     Он склонился ближе, продолжая перевязывать мои ноги, и заговорил мягко, почти шепотом — как будто не о переломах говорил, а о недоразумении между влюблёнными:

—Знаешь... я правда не хотел. Мне даже в голову не приходило, что всё так обернётся.  

      Он чуть улыбнулся, не глядя мне в глаза, будто говорил сам с собой. 

—Но ты... Ты ведь заставила. Ты вынудила меня. Что мне оставалось делать, а? Ты же всё время рвёшься прочь, как будто я чудовище. А я ведь просто... просто хочу быть с тобой.

     Он поднял взгляд. Его глаза были полны чего-то странного — смеси жалости, тепла и тревожного восторга, которые ни на секунду не давали мне расслабиться.

—Я не мог иначе, мне пришлось, и ты должна это понять. Иначе бы ты не осталась, не увидела, как сильно я тебя люблю.

      Я смотрела на него — и не узнавала. Эти слова... Они звучали как извинение, но под ними что-то шевелилось — будто он наслаждался тем, что я теперь не могу уйти. Его голос — мягкий, почти ласковый — будто мазал мне душу медом, но я знала: в этом мёде яд.

     Мне хотелось заорать, заплакать, оттолкнуть его. Хотелось кричать, что он лжёт, что он больной, что нормальные люди не «вынуждают» ломать кости тому, кого «любят». Но вместо этого я сглотнула комок в горле и отвернулась. Страх зажал меня, как капкан.

     Молчание висело в воздухе, будто всё в комнате застыло. Я чувствовала, как сердце снова ударилось в грудную клетку — не от любви, не от волнения, а от той мерзкой тяжести, когда тебя ломают не только кости, но и волю. Он ждал. А я... я будто застряла между страхом и отчаянием. В подвале — тьма и одиночество. Здесь — человек, от которого меня мутит, но он хотя бы говорит со мной.

     Я опустила глаза. Всё внутри меня кричало, чтобы я не поддавалась, не уступала, не предавала себя... Но у меня больше не было ни сил, ни веры, что кто-то придёт. И всё же это звучало из моих уст — тихо, почти неслышно, с каким-то омерзительным привкусом предательства самой себя:

—Л-ладно... Сбегать не буду...

    Он улыбнулся, как будто выиграл какую-то игру. А я... я впервые почувствовала себя не просто пленницей, а кем-то, чьё «нет» давно уже не имеет никакого значения. Положив бинты и прочее по местам, он устроился рядом, лёг плечом к плечу со мной. Я чувствовала его дыхание, слышала, как он выдыхает. Просто лежал — будто ему этого было достаточно.

—Мо... А ты хоть чуть-чуть меня любишь? Ну самую малость, а?

—Если я скажу, что "прям до безумия", — ты отстанешь?! 

     Фыркнула я раздражённо. Мне не хотелось говорить о «чувствах» в таком контексте. Мне вообще ничего не хотелось. Это было неважно, не нужно, не моё.

—Допустим.

      Протянул он, с той же своей мягкой, липкой интонацией, и вдруг прижал меня к себе. Положил на свою грудь, начал гладить по спине, целовать в лоб. Я могла бы отстраниться. Могла бы отвернуться. Но не сделала этого. Просто позволила. Как и раньше — думала: если проявлю терпение, если сдамся — может, он в итоге отпустит меня?

    Я не знала, что будет дальше. Не знала, сколько ещё это продлится. А это неизвестное жрало меня изнутри. День за днём. Медленно, но уверенно.

—Ты правда наркоман? 

    Спросила я, нарушив тишину. Что мне ещё оставалось? Хоть какие-то вопросы, хоть какие-то разговоры, кроме вечного: «я тебя люблю»...

—Да. Есть зависимость. Но не волнуйся, половым путём всякие болячки от этого не передаются.

     Ответил он спокойно, даже с каким-то намёком. Меня передёрнуло.

—Ты сейчас на что намекаешь?

     Спросила я холодно, не глядя, но продолжая лежать на его груди, слыша его равномерное дыхание.

—На то, что если мы будем заниматься сексом — я буду в презервативе. С другими это работало. С тобой тоже сработает.

    Сказал он буднично, как будто говорил о погоде.

—Я не собираюсь этим с тобой заниматься...

     Ответила я резко.

—Как скажешь.

      Не спеша сказал он, но в голосе звучало нечто другое. Скрытое, не выраженное... Что-то, что заставило меня напрячься. Он говорил, что не причинит мне больше физической боли, но разве в его понимании это — тоже боль?

     Я лежала рядом с ним, уставившись в потолок, но взгляд постепенно расфокусировывался. Я уже не видела, что он делает — только ощущала его рядом, слышала, как он дышит. Он, кажется, просто лежал, уставившись в стену, с лёгкой, странной улыбкой на лице, как будто в голове у него крутилась какая-то приятная мысль... или план. Было в этом что-то тревожное — слишком спокойное, слишком тихое.

     А мои веки наливались тяжестью, как будто каждое моргание становилось прощанием с реальностью. Я попыталась продержаться ещё немного, но голова сама по себе склонилась на бок, и я закрыла глаза. Где-то на границе сна и сознания у меня мелькнула мысль: лучше бы я не засыпала. Но было уже поздно.

         Я проснулась в его постели. Его рядом не было — судя по тишине, он уже ушёл на работу. Прекрасно, я больше не собираюсь делить с ним одну постель. Никогда.

    Сонно, с усилием, я поставила руки на простыню, стараясь удержать на них своё тело. Плечи дрожали от слабости, и я чувствовала, как потянуло мышцы. Оглядев комнату, я зевнула, заставляя себя прийти в чувство. Всё выглядело так же, как вчера вечером. Только теперь... теперь меня снова одолела тревожная мысль. Он ведь ничего не сделал, пока я спала?.. Сердце дернулось, но воспоминаний не было. Наверное, нет. Или я просто не помню?

     Я решила встать, хотя боль была, мне кажется, гипсом он её просто зафиксировал. Я попыталась аккуратно соскользнуть с кровати, вытянув руки вперёд, но как только ступни в гипсе коснулись пола — потеряла равновесие. Глухо шлёпнулась на пол. Руки и бока болезненно отозвались, но я сдержала стон. Лежать здесь было нельзя.

      Надо было хотя бы добраться до ванной. Ползти приходилось медленно, тяжело, опираясь на локти и волоча за собой неподвижные ноги. Пот струился по спине, дышать становилось труднее, но я продолжала двигаться, молча, стиснув зубы. Метров через пять я остановилась, уткнувшись лбом в пол, и только потом, переведя дыхание, дотянулась до двери ванной.

       Там я чуть отдышалась, после чего направилась к кухне. Добравшись, подтянулась к столу, но смогла дотянуться лишь до края. Моей наградой стал засохший кусок хлеба. Я схватила его и, не раздумывая, съела. Хоть что-то. Хотя бы так.

     Съев хоть что-то, я устало перевела взгляд на гостиную. Решила — пойду к телевизору. Просто посижу, хоть как-то отвлекусь, пока его нет. Пока жду... Да, звучит как предательство самой себя, но я действительно жду его. А что мне ещё остаётся? Я не могу нормально ходить. Не могу поесть, если он не поможет. Зависимость, унижение, но реальность.

     Я добралась до дивана, но не смогла забраться на него из-за больных ног, но рукой достала до пульта и сидя на холодном полу включила телевизор. Листала каналы один за другим, механически, без цели. Пока не наткнулась на один... С мультиками. Старые, знакомые, простые, добрые. Что-то защемило в груди.

    Как же я хотела вернуть то время... Беззаботное детство, где всё было ясно, понятно. Где мама рядом, где мир казался безопасным и добрым. Где никто не ломает тебя за то, что ты хочешь быть свободной.

    Мультики на экране были будто из другого мира. Они не казались глупыми. Наоборот — в них была какая-то тихая надежда. Я смотрела, не отрываясь. Как будто это было окно в то, чего у меня больше нет. Или, может, ещё будет? Я не знала. Но внутри разгоралось слабое, почти угасшее тепло. Как будто кто-то шептал: просто пройди через это... И ты снова улыбнёшься по-настоящему.

     Я услышала, как открылась дверь. Он пришёл. Мой взгляд сам по себе нашёл его — усталого, довольного... Увидев меня, он улыбнулся.

—Ну что, Мо, как со сломанными ножками сидится?

      Я опустила глаза, почувствовала, как в груди сжалось, но я ничего ему не ответила. Он хмыкнул.

—Моя маленькая девочка голодная? Со сломанными ножками ты то не можешь передвигаться... Ты теперь нуждаешься во мне, да? Как мило...

      Он говорил это, будто насмехаясь, будто находя в моём бессилии какое-то извращённое удовольствие.

      Он зашёл в комнату, снял пиджак, сел рядом. Я отодвинулась.

—Ничего милого в этом нет...

      Выдавила я. Он усмехнулся.

—Следи за языком. Это мило.

      Я сжала зубы.

—Или мне сейчас лучше научить твой язык слушаться?

     Его голос скользнул по коже, как ржавое лезвие. Я сразу поняла, к чему он ведёт. Его глаза — влажные, прищуренные, блестели ожиданием. Я отпрянула.

—Не надо... Демид, просто... Дай поесть.

     Он ухмыльнулся, опять с этим мерзким тоном произнес:

—Надо заслужить.

      Я замерла. Конечно, еда — это не просто еда.

—Как?

      Мой голос стал ниже, тише. Не от покорности — от стыда. Я знала, что он скажет.

—Разреши мне тебя поцеловать.

      Я хотела закричать, плюнуть ему в лицо, ударить... Но не могла. Я была голодна, слаба, у меня болели ноги, и мне некуда было деться. Он знал это, и я знала. Я медленно кивнула, сдерживая слёзы, не глядя на него.

—Ладно...

      Это не было согласием, это было выживанием.

                                                                                        ***

     Я лежала в кровати, чувствуя, как боль медленно отступает, но её следы остаются, и они никуда не уходят. Я пыталась сосредоточиться, но в голове было как-то слишком пусто и одновременно слишком много всего. Моё тело всё ещё чувствовало его прикосновения, хотя их уже не было. Я ощущала вкус его слюны во рту, и мне становилось плохо от этой мысли.

    Каждый раз, когда я пыталась дышать нормально, этот вкус возвращался, и я ощущала, как в животе сворачивается боль. Я не могла даже сказать, что меня тошнит, потому что это было нечто большее — внутренняя пустота и отвращение. Он был рядом, и я знала, что он думает, что всё контролирует, что он может делать всё, что хочет. И я... Я ничего не могу с этим поделать.

     Он встал и сказал, что приготовит мне лапшу быстрого приготовления. Это было настолько нелепо, что мне стало только хуже. Я всё ещё тряслась, мои руки и ноги будто не принадлежали мне. 

    Он подошёл ко мне и потрогал моё лицо, сказал что я «бледная», но это не было заботой, это было как... Как заученная фраза, чтобы подчеркнуть, что всё под контролем. Я не могла сказать ему, как мне плохо, потому что, если я скажу, это ничего не изменит, или же он ударит. Он всё равно будет рядом, он всё равно будет делать то, что хочет.

   Я не могла думать о будущем. Я не могла думать о том, что будет дальше. Я просто пыталась выжить, идти через всё это, как будто у меня был только один путь — смириться с этим. И, возможно, это было даже хуже, чем всё остальное. Смирение. Это убивало меня ещё больше.

     Он взял меня на руки, как будто я была вещью, лёгкой и удобной. Посадил за стол, я почувствовала, как дрожат мои пальцы, держащие ложку. Он сел напротив, следя за каждым моим движением — не заботливо, а как хищник, проверяющий, прижилась ли добыча к углу.

—Ты милая.

      Сказал он, будто это комплимент, будто всё нормально. Я постаралась это проигнорировать. Мне хотелось узнать побольше, зачем всё это, и почему он выбрал этот способ удержать меня...

—Разве можно удерживать того, кого якобы любишь?

      Он чуть склонил голову набок, как будто размышлял, а потом просто выдал:

—Ты лучше мне не доказывай, как правильно с любимым человеком поступать. Я неисправим. Ешь, будь хорошей девочкой — и я буду нежен.

      "Нежен". Мне стало холодно. Я старалась не показывать, как эти слова обожгли. Я и так стараюсь, чтобы выжить. Не потому что верю ему, и не потому что люблю.

—А если я тебе надоем?

      Спросила я, не надеясь на честный ответ.

—Не надоешь.

      Отрезал он просто.

—Печально...

     Я снова сосредоточилась на еде. Чем быстрее съем, тем скорее смогу отвернуться, не видеть его взгляд, не слышать его голос. Но он всё равно смотрел, всегда смотрит.

—Сегодня вторник?

      Спросила я, просто чтобы разорвать тишину.

—Да, вторник. Я жду выходных, хочу провести весь день с тобой.

    Внутри меня что-то сжалось. Он говорил о "нас", как будто мы — пара. Но я знала: я пленница. Просто пленница, которая сегодня не плачет только потому, что научилась молчать. Я доползла до конца тарелки, словно преодолела марафон — каждое движение ложкой казалось тяжёлым, как будто руки налились свинцом. Еда больше не лезла в горло, но я доедала — не из желания насытиться, а чтобы не вызвать лишних подозрений, не разозлить его. Пусть думает, что я послушная.

      Пустая тарелка теперь казалась доказательством — что я стараюсь, что я веду себя "хорошо". Но внутри всё сжималось от ощущения подчинённости, от этого ритуала выживания, где даже еда — это не право, а награда. Я сглотнула остатки кома в горле и глухо произнесла:

—Отнеси меня, пожалуйста, обратно... К телевизору.

     Он даже не спросил почему. Просто взял меня на руки, легко, как тряпичную куклу. Пока он нёс меня, я заметила, как его глаза блуждают, как будто он прокручивает в голове что-то своё. Он не говорил вслух, но в этой его затянутой улыбке и рассеянном взгляде было что-то холодное. Как будто он планировал шаг вперёд. Как будто я — не человек, а фигура в его личной игре.

     Он усадил меня на диван, включил звук потише и на секунду задержался, глядя на меня. Я отвернулась, он бросил телефон на стол рядом со мной.

—Могу дать тебе его...

      Сказал спокойно. 

—Если хочешь, можешь что-то поискать. Может, музыку, картинки, почитать что-то... Ты ведь скучаешь, да?

      Я чуть приподняла взгляд. Сердце сразу защемило — в этом было что-то коварное, скрытое, почти как в детстве, когда взрослый протягивает конфету, но уже знаешь, что за ней следует что-то мерзкое.

—Но.

      Продолжил он, глядя на меня с почти ленивой улыбкой 

—Ты должна меня поцеловать. Только в щёку, совсем на мгновение.

    Внутри что-то оборвалось. Как будто в животе сжался ледяной ком, и сразу подступило тошнотворное, знакомое ощущение — себя как вещи, как той, которой можно торговать. Он смотрел на меня, будто предложил ерунду, какую-то мелочь. Но у меня в голове уже звучал гул — отвращения, стыда, и пустоты, в которую каждый раз толкал меня этот человек.

     Я не ответила, просто сидела, смотрела на этот дурацкий телефон, и всё тело словно парализовало. Даже вздохнуть было трудно, а он всё ждал. С интересом, с этим мерзким выражением лица, которое я начала узнавать — как у человека, который знает, что ты в тупике.

    Я наклонилась, и, дрожа, дотронулась губами до его щеки. Ни чувства, ни желания — только внутренний крик, в котором я пыталась убедить себя, что это просто способ выжить. Но всё равно — в этот момент я ненавидела себя. Он довольно хмыкнул, а мне захотелось стереть рот до крови.

—Понравилось?

     Я промолчала, но хотелось во весь голос крикнуть "Нет!".

—Хорошо, больше и не надо. Ты и так молодец.

     Он сказал это так, будто мои внутренние метания и борьба были не чем-то болезненным, а просто очередной победой. А для меня это было... Слишком. Слишком много от себя. Я глубоко вздохнула и переключилась на поиск музыки. Без неё я не могла быть.

      А он... Усадил меня на колени, словно контролировал не только мои действия, но и каждый мой вдох, боясь, что я сделаю что-то не то.

—Ммм, прикольная песенка.

      Сказал он, наблюдая за тем, как я листаю ленту в интернете.

— Я завтра снова буду голодать, пока ты на работе...

      Проговорила я с печалью, понимая, что это снова мой выбор, мой путь, который я делаю с надеждой, что он хоть немного меня поймёт.

—Зато я тебе буду нужен.

      От его мерзких слов я отвернулась. Взгляд на экран не мог скрыть того, что я чувствовала внутри. Я сидела у него на коленях, но все равно ощущала, как всё внутри меня уходит в другую сторону, в какую-то пустоту. Он встал, оставив меня одну, и ушел на кухню, не сказав больше ни слова.  

    Я слышала, как на кухне что-то бурлило и кипело. Потом — звук воды из крана, звон посуды. Но мне было не до него: я слушала музыку и листала картинки.

    Он вернулся в комнату — уставший, тяжело опустился рядом, шумно выдыхая:

—Я наконец-то хоть что-то приготовил поесть...

—И что же?

      Спросила я рассеянно.

—Макароны с обжаренной свининой и помидорами. Блин... сейчас отнесу тебя на кухню, только дай мне пять минут отдышаться.

     Для меня это прозвучало странно. Я ведь готовлю — и почти не устаю. А он сварил макароны, обжарил мясо — и уже обессилен.

—От чего ты устал?

      Спросила я с лёгким упрёком. 

—Всего-то сварить макароны да мясо поджарить.

—Ммм... Ну, мужчине, вообще-то, не положено готовить. Это же делает его женщина.

      Он серьёзно сейчас?.. У меня аж внутри закипело.

—Ты в своём уме? Мужчина, в первую очередь, должен уметь готовить сам для себя. Да и не только мужчина — готовка это базовый навык, навык взрослого человека!

      Я разошлась, даже забыла, что обычно тихо бурчу себе под нос, чтобы не вызвать у него агрессию...Но я ведь права.

—Ну не знаю... Мне бы хотелось, чтобы ты мне готовила.

      Сказал он, будто невинно.

—Даже в твоих мечтах я со сломанными ногами не могу это сделать физически. Обломись.

—Ладно-ладно. 

      Подмигнул. Я закатила глаза, снова поймав себя на мысли, насколько он всё-таки... Бестолковый. И в этот момент — неожиданно — он подхватил меня на руки и понёс на кухню. Я даже не успела возразить, как он аккуратно усадил меня за стол, как трофей, заслуженный боем.

—Приятного аппетита, моя жена. 

      Сказал он, поцеловав меня в щеку. А я быстро стала размазывать этот поцелуй на своей щеке. Брр, гадость. И что значит "моя жена"? Это так нелепо... И отвратительно, вот бы он забрал этот поцелуй и слова обратно... Я стала есть то, что он приготовил. Ну, а что мне ещё остаётся делать? Да и вполне съедобно, но я вкуснее конечно же готовлю. 

—А поблагодарить мужа?

—Какой ты мне к черту муж...

      Отвечала я, пережовывая и боясь за свой ответ, ведь он может нести за собой его агрессию, физическую...

—Будешь дерзить, без еды останешься. А ну ка извинись.

—Извини.

      Выдавила из себя я, даже не глядя на него, а просто стараясь поесть. доела и оставила пустую тарелку на столе. Он сразу поднялся, будто ждал этого момента, отнёс посуду в раковину. Вернулся с тем же автоматическим движением, что всегда — подхватил меня на руки, как будто я вещь, которую можно брать и перекладывать, не спрашивая. Положил на диван перед телевизором. Без слов, без взгляда, как будто я уже часть мебели.

—Мо, а можешь меня послушать?

      Его голос вдруг стал странно мягким, почти исповедальным. Я насторожилась. Такие интонации у него бывали нечасто — и всегда за ними что-то скрывалось. Я напряглась — неужели сейчас будет что-то действительно неприятное?

—Что такое?

—Понимаешь... До тебя у меня были любовницы. Шесть. Но всё было без любви. Просто секс, телесность, и всё. Без чувств.   

      Он говорил это как-то странно легко, как будто делился чем-то "сокровенным", ожидая, что я это оценю. Что проникнусь его "откровенностью".

—А у тебя, до меня, никого не было?

      Я замерла. Меня словно ударило — не от самой фразы, а от того, как он это подал. Как будто сейчас устанавливается какое-то ложное "равенство". Он говорит мне — четырнадцатилетней, о своих женщинах, о "сексе без любви", и делает вид, что просто делится. Как партнёр, как будто мы "на равных".

—Каким образом? Мне всего четырнадцать...  

       Ответила я. В голосе не было эмоций, только холодный факт. Я не смотрела на него.

—Ммм, ну ты права...

      Он замолчал, и всё зависло в воздухе. Будто хотел, чтобы я почувствовала себя особенной — он же "доверился" мне, рассказал "тайну". Но я чувствовала только раздражение. Это не было доверием, это была попытка сблизиться за счёт чужого опыта, которого у меня не было и быть не могло. Говорил, потому что мог, потому что знал, что я выслушаю. И от этого становилось только мерзко. 

     Что ж, мыться я не смогу из-за бентов и гипса на ногах, поэтому, пришлось спать так. А где же я всё же заснула? Хотелось бы, в подвале, подальше от него, но он ответил, что не хочет меня таскать туда-сюда и что ему комфортно когда я рядом. А я не могла заснуть, и он, видя это, тяжёло

 представить, устроился в подвале, который раньше был предназначен для пленницы - меня. Ммм, мда уж, вот такие сегодня жертвы...