Педагог

     Особенного ничего не происходило в те дни — всё шло как будто по инерции. Пока в марте не начались весенние каникулы.

     Девочка лежала на диване, безвольно глядя то в окно, то по сторонам, как будто ища, за что зацепиться взглядом. Мысли уносились в какие-то беспокойные дали, но она старалась не вглядываться в них слишком глубоко.

    Тишину нарушил звук собирающихся шагов. Она заметила, что Демид ходит по комнате, надевает куртку, берёт ключи. Это встревожило её — он не сказал ни слова, ни объяснения, ни привычного напутствия.

—А ты куда?

      Крикнула она, приподнявшись на локтях. Он обернулся почти с ленцой, как будто не видел причины что-то скрывать:

—Ну... К женщине одной иду. Ты же не хочешь со мной половой связи.

      Эти слова будто обрушились на неё тяжестью. В груди защемило, дыхание сбилось. Паника подкралась мгновенно — острая и неосознанная. Он уйдёт, оставит её одну, а значит — снова будет это чувство выброшенности, одиночества, полного отсутствия контроля.

     И он это знал. Знал, как сдвинуть в ней рычаги. Знал, на что надавить. Она понимала: если сейчас скажет "нет" — он уйдёт. Если скажет "да" — он останется. Вся ситуация была не про желание, не про выбор — она была про страх.

—Не иди ни к кому, пожалуйста!

      Выпалила она, почти судорожно. — Останься! Я сделаю всё, как ты скажешь!

      Он улыбнулся. Не той улыбкой, от которой становится тепло. А той, что сразу обнажает: он всё это просчитал заранее. Всё шло по его сценарию.

—Так бы и сразу, душенька моя.

      Произнёс он, глядя на неё с тем самым выражением, в котором снисходительность и контроль сплетались в одно целое.

    На этот раз всё происходило иначе. Не было вспышек, не было ярости — только спокойная последовательность действий, будто это обычное дело. Он воспринимал происходящее именно так — как нормальную половую связь между двумя людьми. «Ты же сама согласилась», — звучало у него в голосе, в тоне, в каждом движении. Для него это стало чем-то естественным: обычный этап, логичное продолжение их «отношений». Он даже говорил спокойно, как будто объяснял, что и зачем делает — не как агрессор, а как человек, считающий, что всё идёт по правилам.

   Он не видел в этом насилия, он выстроил в голове картину: раз она сама попросила его остаться, раз сказала «я сделаю всё», значит — позволила. И теперь она должна слушаться, должна понимать, "что такое близость". Он не видел в её взгляде страха, не хотел видеть, он просто игнорировал.

    Для неё же — это была внутренняя пытка. Не резкая, а тянущая. Всё происходило медленно, как специально. Её не рвали, но это ощущалось даже хуже — потому что ей давали возможность осознать всё, что с ней происходит. Она слышала, как он говорит, что ей делать. Она старалась не смотреть, не думать. Только бы выжить, только бы он остановился сам.

     Но он не собирался останавливаться. Он задавал вопросы с какой-то наигранной нежностью:

—Тебе нравится?.. Я не делаю больно, да?.. Может, ускориться?..

    Он будто проверял не её состояние, а подтверждение своих иллюзий: что это происходит по согласию, что она его не боится, что всё в порядке. 

     Но она молчала. Потому что сопротивляться означало остаться одной. А соглашаться — означало терять себя.

     Когда же он закончил, она выдохнула как от кошмара, но ей приходилось врать, что всё хорошо, что это она сама согласилась. Он достаточно сильно ей внушил что она сама согласилась на это, что он не заставлял. Но будто бы у неё был другой выбор? Кареглазая лежала рядом с ним, и натянув фальшивую улыбку, повернулась к нему, потому что тот задал вопрос:

—Тебе понравилось?

—Да...

      Тихо ответила она, стараясь не расплакаться на месте. 

—Ничего не болит?

—Неа. Всё хорошо. Я всем довольна...  

      Выдавливала она из себя, просто стараясь ещё оставаться здесь. "За то он рядом" подумала она.

    Они лежали в постели, он трепетно перебирал пальцами её волосы, а она прокручивала те моменты снова и снова, понимая, что тело дрожит от страха, а не от приятного ощущения, как он говорил ей. 

    А весь этот день она тихо плакала завернувшись в одеяло на кровати в которой опять произошел тот акт которого она боялась больше смерти. Смерть... Он забрал все ножи, в тот раз это была не просто провокация что бы он её не трогал, а она действительно хотела покончить с собой, со всем этим.

    Запрятав от неё ножи, он не спрятал внутреннее желание, которое она считает выходом. Именно в этот день, желания пробудились. Но она не могла ничего с этим сделать. Просто рыдать в одеяло спрятавшись от него, пока он допустим что-нибудь готовит, моется ну или что-то ещё.

     От всего что было рядом с ней её тошнило. Было слишком тошно смотреть вокруг и на него. Самое мерзкое, когда она ложилась спать в тот день с ним, он продолжил её лапать. За грудь, вновь показывая что в таких отношениях это "норма". Он внушил это ей, он внушил это себе.

                                                                                    ***

    Ничего явного, громкого или шокирующего в последующие месяцы не происходило. Всё стало рутиной. Насилие — привычным. Оно всё так же ломало её изнутри, оставляло следы, которые нельзя было увидеть на коже, но можно было услышать в тишине между словами. И всё же — она привыкала. С отвращением, но принимала: "Он же мужчина. Это же просто его потребность. Мне лишь надо перетерпеть."

    С наступлением мая у него начался самый тяжёлый период — экзамены, вечные отчёты. Как классный руководитель он буквально жил в школе. Она никогда не видела его таким — с потухшими глазами, нервным, ссутуленным, вросшим в груды тетрадей и таблиц. Он приходил домой как тень. Без сил, без слов.

    Она пыталась напомнить о себе, добиваться взгляда, касания, внимания — как единственного подтверждения того, что она ещё существует. Но он отдалялся, и это ранило. "Тот, кто так старательно делал меня своей вещью, теперь даже не смотрит на меня."

    Она наблюдала за ним и думала о школе, о том, чего у неё не будет. Девятый класс пройдёт мимо. Ни фото, ничего. Только телевизор и тишина.

     Дом был пуст. Ноги уже почти зажили, позволяли ей понемногу двигаться по комнате. Она хромая добралась до его спальни, где нашла на кровати его пиджак. Подняла его осторожно, как будто это было что-то хрупкое, и понесла к себе на диван, обняла, уткнулась в ткань.

    Он пах им. Его запах в этой вещи вдруг заставил вспомнить не страх, а те редкие моменты, которые её разум по-своему отбирал и раскрашивал — чтобы выжить. Психика снова выдала ложное тепло, будто в этом всём есть забота, есть близость. И ей снова захотелось этого — не потому что это было приятно, а потому что в этом — хоть что-то, хоть какая-то форма связи.

      Она легла на бок, положила руку себе на голову и медленно начала повторять его привычные движения, будто играя роль сразу и себя, и его. Механизм выживания, иллюзия контроля, иллюзия любви. И жизнь, которая шла мимо, без неё.

      Щелчок двери, и дом вздрогнул от глухого, чужого смеха. Она насторожилась, сжалась под пледом на диване, будто на секунду всё внутри застыло. Его голос — хриплый, пьяный, надтреснутый — был не тем, к которому она пыталась привыкнуть.

      Он вошёл, едва держась на ногах. Обувь сползала с него кое-как, а сам он, с расширенными зрачками, следами порошка под носом, расстёгнутой рубашкой и спутанными волосами, походил не на того "мужчину", которого она себе пыталась рисовать в голове — а на чужого, пугающего человека. И всё в нём — его запах, движения, смех — говорили об опасности.

      Но она поднялась и вышла в коридор. Всё ещё стараясь цепляться за образ. Может, это просто усталость? Просто день тяжёлый? Просто он — уставший, но всё тот же?

—Девочка моя, пришла за вниманием к мужу? Дааа, пойдём, я поцелую, обниму.  

      Промямлил он, усадив её к себе на колени. Его подбородок вдавился в её плечо, руки сжали её слишком крепко. Он смеялся ей в шею — прерывисто, влажно.

—Меня напоили. Родители учеников , которые решили отметить окончание девятого класса своих детей. Этот мир ад, и хорошо, что у меня есть ты. И наркота.

      Сказал он, целуя её кожу, будто это были нежности.

— Милая, давай поговорим?

      Она кивнула, а внутри что-то протестовало, но тело подчинилось. Она до последнего пыталась держаться за то, что он — не чудовище, а просто сломанный человек. Что он — её человек. Но с каждым его словом и каждым движением всё рушилось.

—Ты бы хотела ребёнка? Ну, когда вырастешь?

—Наверное... Не знаю. Я ещё не выросла...  

      Прошептала она.

—А я вот не хочу. Зачем мне дети? Зарплата — ни о чём. Всё уходит на кайф. И на тебя, конечно.

      Снова усмешка, снова поцелуй в шею. Он всё ещё держал её близко, всё ещё притворялся "заботливым". Но то, что она видела — не совпадало с тем, что хотела видеть. Лицо, казавшееся раньше добрым, было искажено химической усмешкой. Глаза — стеклянные, пустые. Вместо человека, в которого она хотела верить, сидел пьяный, обколотый мужчина, не видящий перед собой ничего — кроме объекта для утешения собственной деградации.

—Я теперь с тобой много времени проводить буду. Ты рада?

      Она посмотрела в его пустые глаза, еле выдавив:

—Рада...

      Она встала с его колен, взяв в руки костыли, будто не спеша, стараясь сохранить в голове хоть остатки воображаемого уюта. Взяла его за руки — горячие, липкие, и стала тянуть вверх.

—Пойдём, тебе нужен сон.

      Пробормотала она как дежурную фразу, будто ухаживала за кем-то временно больным, при этом самой тяжёло было нести на костылях больные ноги и его.

—Всё как ты скажешь. Моя жизнь в твоих руках, солнышко.

      Он усмехнулся, а слова его расползлись бессмысленным эхом. Она старалась не реагировать. "Он просто в кайфе... ну, расслабился" — повторяла про себя, цепляясь за эту мысль, как за крошечный остров в море тошнотворной тревоги. Её раздражало, насколько он нелеп сейчас: хохочущий, расстёгнутый, со следами порошка под носом и безумным блеском в глазах.

      Скрипя полом, она довела его до кровати. Ноги всё ещё ныли от старых переломов, но она не обращала внимания — ведь он не обращал. Уложив его, прилегла рядом, привычно оказавшись в его захвате — как вещь, которая должна быть рядом. Он "тискал" её, смеясь ей в ухо, прижимая как плюшевого зверька, которого долго не было рядом.

—У тебя рубашка вся в... Чём-то...

      Сказала она, отстёгивая пуговицы с машинальной аккуратностью. Запах табака, дешёвого алкоголя и чего-то сладкого, чужого, навалился резко. Она стащила с него рубашку и, уже чувствуя лёгкую тошноту, отнесла её в шкаф. Вернулась — и села на край кровати, ненадолго закрыв глаза.

"Он всё равно был когда-то добрый... Он же может быть нежным... Просто устал, просто не справляется..."— старалась себя убедить. Но внутри всё кричало, что это — не тот человек.

—Ого, раздеваешь меня. Какая ты резкая.

      Фыркнул он, смеясь без причины.

—Закройся и усни.

      Бросила она зло, почти сквозь зубы. Чмокнула его в лоб не для ласки, а для того, чтобы он не заподозрил раздражения. Обняла — как пелену, как защиту от того, чтобы он снова что-то не сделал.

      Он был здесь, рядом, но его не было. Был только пьяный, обдолбанный мужчина с изломанным сознанием. Не тот, кого она себе воображала. И чем дальше, тем сложнее было держать в голове фантазии, где он добрый, заботливый, любящий. Они таяли — как лёд под горячим дыханием настоящего ужаса.

                                                                                 ***

      На следующий день, проснувшись, Морошка молча встала с кровати, прихрамывая пошла в ванную, умылась, долго смотрела в зеркало, будто пытаясь найти в отражении что-то живое. Потом — в зал. Села на диван, завернулась в плед, уставившись в точку.

      Демид начал просыпаться следом. Голова тяжёлая, ноги будто налиты свинцом. Он с трудом дошёл до зала, на нём были только брюки, а глаза ещё мутные от отходняка. Он сел рядом, а она отстранилась.

—Ты чего?

      Пробормотал он.

—Не трогай меня.

—Ты обиделась?

—Да.

      Глухо ответила она, нахмурив брови и прижав колени к подбородку.

—А на что ты обиделась? Я ж ничего не помню...

      Она резко повернулась к нему.

—Да мне тебя, как мешок, в постель пришлось тащить! Ты вообще видел себя в зеркало? Твои ученики заканчивают девятый класс — а ты как... как...

      Она не закончила, не хотела рыдать, злилась. Он только вздохнул и, опустив взгляд, произнёс:

—Да родители учеников не лучше. Все нажрались. А я... Ну, я не со зла. Не специально. Алкоголь вкусный, перебрал. Ты же знаешь, что у меня зависимость... Я ведь не сделал тебе ничего плохого. Зачем ты так остро?

      Он обнял её. Рука — не как вчера. Она не отстранилась. Не потому что простила, а потому что замерла. Сомнение, как ржавчина, начало разъедать её гнев.

      "А может, и правда... переборщил, но ведь не со зла... не специально..." — голос внутри снова начал её ломать. Она молча сидела, не отстраняясь. Позволила себя обнять, и снова — затуманенность, как будто прошлой ночью и не было, как будто всё не по-настоящему.

                                                                                            ***

         И вот, уже прошел первый месяц лета, июнь. За ним июль, и ноги девочки к этому месяцу уже полностью зажили, она могла спокойно ходить, ходить по дому, радоваться что может спокойно ходить. Её насильник же продолжал имитировать свою заботу, пудрить девочке мозги, пытаясь показать, что именно его "любовь" правильная, хотя на самом то деле, он, извращая реальность, убеждал себя и ее, что их отношения это высшее проявление любви, хотя на самом деле это была лишь тщательно выстроенная тюрьма, где каждое его "проявление заботы" служило лишь укреплению его власти.

       Хоть у педагога зарплата не большая, но им хватало. У шатенки появлялась летняя одежда и средства гигиены — крохи "заботы", которые лишь сильнее привязывали её к нему, создавая иллюзию мнимого благополучия в её плену. Каждая новая вещь была лишь еще одним звеном цепи, которой он манипулировал её зависимостью. Насильник продал мопед и купил старое Жигули. Для него это было удобство, для неё лишь изменение в её тюрьме, дающее ему больше возможностей для её изоляции от внешнего мира.

    В один из вечеров Демид "позволил" Морошке поехать на природу. Девочку охватила горькая, почти безумная детская радость не от предвкушения счастья, а от отчаянной, слабой надежды увидеть хоть крупицу истинного света, которая тут же тухла под тяжестью его присутствия. Она знала, что это будет не выход на свободу, а лишь перемещение её клетки.

       И таки да, на следующий день шатенка проснулась уже привычно в кровати насильника. Это слово, "привычно", было самым страшным в её новой жизни, оно означало, что страх стал обыденностью. Она потянулась, но её мышцы оставались скованными, словно тело помнило цепи, даже когда их не было. За окном светило солнце, но для неё это был лишь свет, проникающий сквозь решетку её новой тюрьмы. 

      Девочка встала аккуратно, сдерживая каждый шорох, чтобы не разбудить русоволосого не потому что не хотела нарушать его сон, а потому что каждый его резкий звук мог стать предвестником нового ужаса.

     В ванной же девочка привычно умылась, почистила зубы и расчесала волосы, перекладывая их себе на плечо, в то время как Демид уже и сам встал с кровати, его движения были размеренными, собственническими, словно весь этот дом и она в нем были его полной собственностью. Он застелил кровать, как хозяин своей территории, и направился на кухню. Морошка вышла из ванны и пошла к нему. 

—Иди зубы чисть. Ты взрослый человек, а об гигиене личной забывчив!

      Голос её звучал неестественно бодро, почти фальшиво, словно она пыталась сыграть роль нормальной девушки для него, а может быть, и для самой себя. Она стояла позади него, пока он ставил чайник на плиту, чувствуя холод в груди.

Он повернулся к ней сонным взглядом и зевнув ответил: 

—Ну, да, я забывчив. Если это тебя так "напрягает" это для меня не проблема.

      Его тон был снисходительным, почти покровительственным, словно он позволял ей играть в хозяйку, пока это не мешало ему. Он шагнул в ванную. 

     Девочка же села за стол и стала есть, наблюдая как за окном всё светлеет. На окнах решётки, она знает, что это было сделано для того, что если бы она его разбила она всё равно не выбралась. Он же, выйдя из ванной, стал есть рядом с ней, наблюдая за девочкой вновь как за добычей которую он приручил. Вдруг, она повернулась к нему и они смотрели на друг друга, но по разному.

—Ты вчера обещал, что мы поедем на природу...

—Я обещания сдерживаю, поедем. 

—Когда?

      Он закатил глаза, но ответил:

—Поедем, но не сейчас. 

     Девочка же опустила взгляд, и доев свой завтрак помыла чашку и тарелку, а он видимо пошел в залу. Шатенка пошла за ним, он сидел на диване перед телеком, и пультом клацал каналы. Она села осторожно рядом с ним, а внутри неё снова что-то ныло, но она всё же прижалась к его плечу. 

    Он, погладил по голове, но как-то безэмоционально, что пугало девочку намного больше, чем его агрессивное поведение, которое можно было бы предугадать. Будто бы его прикосновения к ней уже сами ему казались "обязанностью", и нужно показать, что он всё ещё её контролирует.

—Что тебе сегодня снилось?

      Спросил он, не отводя взгляда от экрана.

—Да ничего... 

      Промямлив ответила она. 

—А тебе?

      Тревожно подняв на него взгляд спросила она.

—Тоже...

      Ответил он, тяжело вздохнув. Она не знала, что и дальше то делать, но будто бы как по команде, ей надо было сидеть возле него, просто быть, как его собственная тень. Как вдруг, он встал с дивана, а его пленница уже почти засыпала на его плече, и сказал:

—Ну, уже три часа дня, давай собираться.

      Он сказал будто бы с безразличием, будто выполнял просьбу на которую идти не хотел и будто бы это не он предлогал. Девочка спросила прямо:

—Ты не хочешь ехать?

—Хочу, я просто чувствую себя немного... Ну, сонным. На улице уверен я стану более бодрым, мне просто нужно проветриться, как и тебе. Так что давай, собирайся. 

      Морошка постепенно встала за ним следом, а потом направилась в его комнату, чтобы из его же шкафа достать свои вещи. Перешагнув через порог комнаты она подошла к шкафу, открыв его. Она взяла чёрное платье в белый горошек, и закрыв за собой дверь переоделась в него. Открыв дверь её ждал Демид, уже сам закрывшись в комнате. 

      Шатенка ходила по коридорам, смотря в пол и представляла, что ходит спокойно по обычной, неровной земле, и что ощущает свободное большое синее небо над головой, чувствуя, как солнце слепит глаза. Она услышала дверной скрип и как голубоглазый ходит по полу, и подойдя к ней, будто приказал:

 —Пойдем.

      Девочка шла за ним следом, обувая свои красные кеды, в которых она и прибыла в дом насильника, а он был одет в черную футболку и темно-синие шорты, обул кросовки и стал открывать входную дверь. Кареглазая резко почувствовала как ветер дунул ей в лицо, чувствуя от этого какое-то облегчение. А он следил за её каждым шагом, всё ещё боясь, что она сбежит из его плена. Он потормошил рукой её волосы и сказал: 

—Постой пожалуйста у двери, я не хочу чтобы тебя кто-то увидел и забрал. Я машину вывезу из гаража сейчас, подожди немного.  

      Она встала у двери как он и просил, разглядывая каждую частичку мира, как от ветра шевелятся уже зелёные листья деревьев, как они шелестят и как поют птицы. И наблюдая, как его машина уезжает из гаража и останавливается. Он вылез из машины и смотря на девочку сказал, чтобы та садилась в машину. Ноги же её будто бы были не её, они ели как двигались и от чего-то дрожали, но Морошка села в душную машину, открыв окно машины и закрыв дверь. 

—Ну, как тебе лето?

      Спросил он с тоном в голосе будто бы совершил для неё подвиг. 

—Красиво... В последний мой день как я ходила по улице был холодный март, всё только начинало таять, а теперь на улице жарко...

      Говорила она будто зачарованная происходящим, смотря в окно машины, покуда она ездила всё дальше и дальше от её "тюрьмы". Это всё та же клетка, покуда он рядом, покуда он её держит, создавая ощущение свободы. 

—Только сильно из окна не высовывайся, ты же помнишь, что тебя мать ищет?

      Приметил он вновь ей, заставив её вновь задуматься над тем, что помимо него у неё ещё есть и семья... 

                                                                                  *** 

    Спустя полчаса машина остановилась на какой-то поляне, где была небольшая речка. Девочка вышла на свежий воздух, вновь задышав по новому, будто бы выбралась из плена навсегда. Он же, с сигаретой в зубах, вышел следом, неожиданно для девочки резко прижав её к себе и уже держа сигару между пальцев чмокнул в щеку, будто обозначив: "ты всё ещё моя, никуда из рук моих не уйдешь". 

      Она же, с притворным чувством тепла которого как всегда ото всех было мало и в жажде понимания, хоть чего-то одобрения, и того, кто наденет на неё розовые очки со словами "люблю тебя", обняла и поцеловала его в ответ вновь чувствуя, как сердце бешено бьётся и как ноги дрожат, не понимая, что сердце бешено стучится не от любви, а от страха. 

—Тебе не страшно?

      Спросил он будто бы проверяя границы. 

—Конечно нет, с тобой мне спокойно. 

      Ответила девочка понимая, что соврала. Но ей хотелось чтобы всё было "нормально" и чего-то лишнего он не подумал. 

—Мне с тобой тоже спокойно.

      Ответил он смотря в синее небо, в то время как Морошка изображала детскую игру, выбежав из под его руки, хоть и всё равно хромала и чут-ли не падала на ходу, со словам: 

—Догони меня! 

      Мужчина пытался гнаться за подростком, весь в спешке, хотя девочка долго пробежать всё равно бы не смогла. И по его мнению, она и впрямь, собиралась убегать от него именно в этот день, когда он дал ей что-то похожее на "свободу". Морошка же видела в этом всём лишь жалкую попытку имитировать детскую забаву. Каждый её смех был чуть надрывным, каждый шаг осторожным, словно она шла по тонкому льду. 

      Ей было в забаву отчаянно цепляться за эту иллюзию бега под лучами солнца, ведь это было хотя бы не в его доме, который всегда казался клеткой. Но даже в этой "игре" она чувствовала тяжесть его взгляда, его дыхание за спиной, напоминающее о том, что ни один метр не был по-настоящему её. Он же, впервые почувствовал себя обманутым собственной иллюзией той, где он был заботливым опекуном, а не тюремщиком. 

      Это чувство раздражало его, словно розовый цвет выцветал из его идеально подобранных очков, обнажая отвратительную правду о его действиях. То, что он с ней делал, то, что говорил, заставило его почувствовать холодную тревогу боль, а страх потери контроля над своим собственным миром, особенно когда она тяжело дыша... глянула на него с улыбкой и смешком, сказав:

 —Забавно, что я заставила тебя бегать за мной как за непослушным ребенком, да?

      Он постарался не придавать значения этому тревожному ощущению, постаравшись как можно быстрее отмахнуться от него, и сел рядом. Он постарался не предавать значения этому дискомфорту, стараясь как можно быстрее об этом забыть, и сел рядом.

—Ты игривый ребенок, а не непослушный.  

      Ответил он прищурившись и улыбнувшись уголком рта, прижав её к своей грудной клетке и гладя по голове, вновь пытаясь найти себе объяснения, почему он её не отпускает, почему держит, и почему воспринимает не как человека, а как вещь. Девочка же не смотря на то, что сердцу по ужасному дурно когда он рядом, ему в ответ обхватила руками и поцеловала в щеку, со словами: 

—А ты мне больше нравишься когда в рубашке и брюках. 

—Правда? 

—Да, правда. А я тебе какой нравлюсь? 

—Мне без разницы, в чем ты. 

      Ответил он вновь взлохматив её волосы. 

—Как думаешь, вода в речке нагрелась?

 —Возможно... А почему спрашиваешь? Проверить хочешь? 

—Хочу. 

—Ну пойди, ноги помочи.

      Девочка встала его объятий, и сняв обувь окунула ноги в воду. Это было непривычно, но приятно. Вода была тёплой, и девочка приподнимая платье, что было ниже колен, стала проходить всё дальше в воду. 

—Ну как вода? Не холодная?

      Послышался голос Демида. 

—Не, теплая!

      Ответила девочка, не смотря вниз, а посмотрев поняла что платье уже в воде. Но она не отстранилась а нырнула вглубь, и вынырнув из воды на её лице воцарила улыбка от новых ощущений, которые рядом с ним она никогда не испытывала и не испытает. Морошка резвилась в воде как ребенок, каким она и была, а её насильник сидел у берега, наблюдая за нею, будто присматривая.

      Вдруг девочка вынырнула из воды и как будто за командой пошла к нему. Будто бы, она на невидимой цепи, будто бы, выполняла команды. Он же встал с земли и обнял её руками, а она вся была мокрая, отпечатав мокрые следи на нем и его одежде.

—Какая же ты забавная, Морось... 

      Ответил он взяв её лицо в свои руки, девочка же будто бы застыла, глядя на него и не понимая его эмоций. А вскоре уже и солнце стало садиться, поэтому, они сели в машину и опять поехали в клетку, в которую ей так не хотелось возвращаться, но быть с ним - значит быть в клетке, и тут у неё выбора нету, пока он рядом - она живёт скованная, во всём. В машине она наблюдала за закатом, за деревьями, что мелькали одно за другим.

—А завтра куда-нибудь поедем?

      Пробурчала она себе под нос.

—Да, но в другой город, чтобы тебе было безопасно находиться на людях. Эти слова снова внушили девочке какую-то надежду. "Ого, я увижу других людей... Я и забыла, как другие люди выглядят... Я надеюсь это будет интересно!"