Пролог
Токийская тюрьма. Два года спустя. 02:47 ночи.
В длинном, слабо освещённом коридоре, ведущем из административного блока в блок с камерами, патрулировали Сато и Кобаяси, лениво оглядываясь по сторонам.
Сёта Сато, более опытный и уже порядком потрёпанный должностью старик, вертел в руке фонарь. А его напарник, молодой Кейта Кобаяси, ещё полный иллюзий о романтике службы, только и делал, что едва сдерживал зевок.
— ...и после смены, — ворчал Сато, проводя рукой по щетине, — я первым делом выпью кружку пива залпом, а уж потом закажу закуску. Жареные потрошки, да чтобы с душой.
— А я вот в тот новый изакая возле станции смотаюсь, — Кобаяси хихикнул, потирая затёкшую шею. — У них там пиво из крана прямо в твой бокал наливают, знаешь, с толстой шапкой пены. Ммм... Еще каких-то... сорок минут, и мы свободны. Как думаешь, старик Огивара всё ещё в протоколах копается?
— Да он всегда там копается, — махнул рукой Сато. — Главное, чтобы не вздумал ночной обход устраивать. Сидел бы себе в своей конуре, кофе хлестал.
И тут их болтовню прервали тяжёлые, размеренные шаги. Из-за поворота появился старший надзиратель Огивара. Мужик лет пятидесяти, с телосложением сумоиста и суровым лицом. Он остановился прямо перед ними.
— Сато-сан, Кобаяси-кун, — без всяких эмоций начал он, поправляя очки.
— Время обхода одиночных камер в блоке B. Особое внимание — камеры с двадцатой по тридцатую. Все должны спать. Проверить наличие каждого.
Кобаяси едва заметно поморщился, а Сато сохранял каменное лицо.
— Прямо сейчас, начальник? — осторожно поинтересовался Кобаяси.
— Вроде всё тихо было...
— Ночью тишина — это не повод расслабляться, а сигнал быть начеку, идиоты, — сурово отчеканил Огивара. — Один из вас должен пройти. Сейчас. Отчёт по рации.
Не дожидаясь ответа, Огивара развернулся и ушёл, его шаги постепенно затихли где‑то в глубине коридора.
Между охранниками повисло напряжённое молчание.
— Ну что, новобранец, — с сарказмом протянул Сато, — вперёд, особое внимание камерам с двадцатой по тридцатую. Это же твой любимый блок.
— Эй, почему я?! — возмутился Кобаяси. — В прошлый раз я уже ходил! У меня ноги болят!
— А у меня спина, да и вообще, я старше — уважай седину, — парировал Сато, затягиваясь электронной сигаретой. — К тому же Огивара тебя по имени назвал. Это, считай, знак, приятель.
— Он нас обоих назвал!
— Но на тебя посмотрел дольше. Видимо, доверяет, — добавил Сато с лёгкой ухмылкой.
Они стояли друг напротив друга, как два упрямых быка. И тут Сато неожиданно хлопнул Кобаяси по плечу.
— Да иди уже, Кейта. Быстро пробежишься — и домой. А я тут пост подержу, на всякий случай.
— Какой ещё пост? — Кобаяси резко развёл руками. — Тут же пусто!
— Не спорь. Вали.
И прежде чем Кобаяси успел что‑то возразить, Сато легко подтолкнул его к ответвлению коридора, ведущему в блок B.
— Иди, иди. Фонарь не забудь ярче выставить.
Кобаяси, ворча себе под нос нехорошее про Сато, его предков и вкусовые пристрастия к пиву, всё же поправил ремень с дубинкой и рацией и побрёл в темноту.
— Старый хрыч… всего тридцать минут до конца смены… Идиотская бюрократия…
Кобаяси толкнул дверь в блок B и шагнул в ночную тишину. Здесь было ещё темнее и холоднее. Единственный свет давал его фонарь. Он шёл вдоль рядов стальных дверей с глазками. Из некоторых камер доносилось тяжёлое дыхание, храп или чей‑то болезненный кашель за стенкой. Кейта всматривался в каждый глазок, щурясь от слабого света.
Везде всё как положено. Все на местах.
Да Огивара просто параноик.
Камера двадцать восемь. Камера двадцать девять…
И вот она. Камера тридцать. Заключённый 483: Том Каулитц. Кобаяси поднял фонарь и прижался к холодному глазку. Внутри была кромешная тьма, и он не мог разглядеть даже койку.
— Эй, 483, — твёрдо позвал Кобаяси.
— Ты живой вообще?
Ответом была гробовая тишина. Даже шороха не было слышно. Чувство лёгкого, спазматического беспокойства впервые кольнуло Кобаяси под ложечкой.
— Каулитц! Отвечай, мать твою! — рявкнул он.
Снова молчание.
Тревога и раздражение у Кобаяси только росли. Он вытащил дубинку и трижды резким ударом стукнул по массивной стальной решётке глазка. Эхо прокатилось по всему блоку. Из соседних камер послышался сонный ропот, кто-то ворочался в кровати.
Но из камеры 483 — ни звука. Абсолютная тишина.
Ледяная волна прокатилась по спине Кобаяси. Он с судорогой тыкнул кнопку фонаря, включив его на максимум. Направил луч прямо в камеру и выхватил из темноты всё, что смог: скомканное серое одеяло на койке, маленький столик с кружкой и даже пару тяжёлых гантелей, лежащих на бетонном полу. Свет метнулся к углу, к унитазу, скользнул по стенам…
Койка была пуста. Луч света, дрожащий от внезапно вспотевших рук, снова и снова прочёсывал тесное пространство три на два метра. В каждом углу, под койкой, то в тени у двери.
Тома не было в камере.
Сердце Кобаяси подпрыгнуло в груди, замерло, а потом бешено заколотилось. Во рту пересохло, воздух перестал поступать в лёгкие. Рука, сжимавшая фонарь, затряслась, и луч света заиграл на стене бешеным диско-шаром паники.
Он отпрянул от двери, судорожно хватая рацию с пояса.
— Внимание! Внимание! — его голос срывался на визг в эфире. — Это блок B! Повторяю, блок B! Заключённый номер 483! Каулитц! Он… Его нет в камере! Камера тридцать пуста! Тревога! Вызываю тревогу! 483 сбежал!