Правила игры

Запах победы — это смесь пота, хлорамина из душевых, мази от ушибов и того особого, терпкого металлического привкуса адреналина, который все еще стоит у меня в горле. Только что мы размазали соперника по льду со счетом 4:1, и раздевалка «Айс Хокс» гудит, как улей, в который засунули динамит.

Я сижу на скамейке у своего шкафчика, скинув коньки. Носки мокрые насквозь. Майка прилипла к спине, и я стягиваю ее через голову, вытирая ею лицо. Пот заливает глаза. В ушах — гул трибун, который никак не стихнет, превратившись в ровный белый шум. Сквозь него пробиваются обрывки разговоров парней. Маркус, наш добрый гигант, ржет над чем-то в своем углу, его смех похож на раскаты грома. Кайл, спокойный, как удав, сидит рядом со мной и методично сматывает липучки с щитков, будто медитирует.

Я сжимаю шею, разминая забитые мышцы. В раздевалке душно, воздух тяжелый и влажный. Из душевых валит пар, и в этом мареве мелькают мокрые тела пацанов. Кто-то орет: «Мы едем на финал, детка!». Бутылки с водой летают по раздевалке, одна из них приземляется у моих ног.

— Слейтер! Лови шайбу! — орёт крайний нападающий, второкурсник, чьего имени я даже не помню.

Я не реагирую. Просто смотрю в одну точку перед собой. Мы выиграли. Хорошо. Очень хорошо. Но финал будет еще жестче.

Тайлер Ковальски, как всегда, в центре внимания. Он сидит напротив, через проход, развалившись на скамейке так, будто это его личный трон. Его русые волосы, уложенные с идеальной небрежностью, даже после игры выглядят так, будто он только что из салона, а не с поля боя. На левой скуле этот дурацкий шрам, история про линейку, которую он всем рассказывает, приукрашивая с каждым разом. Сейчас он размахивает бутылкой с водой, разбрызгивая ее вокруг, и что-то втирает своей свите.

— Ковальски, заткнись уже, воды напился бы лучше, — бросает Кайл, даже не поднимая головы. Его голос тихий, но в нем чувствуется сталь.

Тайлер кривит губы, собираясь ответить, но тут дверь распахивается, и в раздевалку влетает тренер Дэвис Бриггс. Сразу становится тише. Тренер невысокий, коренастый, с красным обветренным лицом и носом, который помнит не одну драку. Его седые волосы блестят от пота, на шее болтается вечный свисток.

— Что, щенки, радуетесь? — рявкает он, и его голос перекрывает любой шум. Он обводит раздевалку тяжелым взглядом. — Рано расслабляться. Да, вы выиграли. Да, вы сделали это грязно, жестко и именно так, как я люблю. Но если вы думаете, что в финале будет так же, вы глубоко ошибаетесь.

Он подходит к тактической доске, но не берет мел, просто стучит по ней костяшками.

— Третья пятерка, вы меня чуть не убили. Два удаления подряд, вы в кукурузнике решили покататься? — он смотрит на провинившихся, те вжимают головы в плечи. — Маркус, ты — машина. Таран. Но в финале их защитник быстрее, не лезь в лоб, если видишь, что не пройдешь, отдай пас. — Маркус кивает, его огромное лицо становится серьезным. — Кайл, — тренер переводит взгляд на моего друга, — ты вытащил сегодня две мертвые шайбы. Я тобой горд. Но не забывай прикрывать ближний угол, ты слишком сильно выкатываешься.

Кайл лишь кивает, не меняя выражения лица.

Наконец, взгляд тренера останавливается на мне.

— Слейтер. Ты — капитан. Сегодня ты тащил команду на зубах. Я это видел. — Он делает паузу, и в раздевалке повисает тишина. Похвала от Бриггса — редкая птица. — Но не смей выдыхать до финальной сирены финала. Всем понятно? Расслабляться будем, когда кубок будет у нас. А сейчас — в душ, жрать и спать. Завтра в шесть утра на льду, разбор игры. Все свободны.

Он разворачивается и выходит так же стремительно, как и вошел. Тишина держится еще секунду, а потом раздевалка взрывается с новой силой, но уже с нотками облегчения.

Я наконец встаю, чтобы идти в душ, но тут сзади раздается голос Тайлера:

— Слейтер, ты кислый как прошлогодний лимон. Радуйся, мы выиграли!

Я даже не оборачиваюсь.

— Я радуюсь. Внутри.

— Ну да, ну да, — тянет он, и я чувствую спиной его хищный прищур.

Я уже делаю шаг к душевой, когда его следующий вопрос заставляет меня замереть.

— О, пацаны, смотрите. Наша любимая журналистка опять строчит. — Он уткнулся в телефон, и его голос сочится ядом. — «Очередная победа команды, которой плевать на учебу. Спортсмены — это пустые головы на накачанных телах. Интересно, хоть один из них знает, кто такой Хемингуэй? Кроме того, что это марка виски?»

Раздевалка грохочет от смеха. Кто-то из второкурсников, подлизываясь к Тайлеру, кричит:

— Слейтер, ты же у нас по истории искусств шаришь? Скажи ей, что Хемингуэй — это коктейль!

Я сжимаю зубы так, что желваки ходят ходуном. Я знаю, кто такой Хемингуэй. Я читал «Старика и море» в школе, когда бабушка заставляла меня брать книги в библиотеке вместо того, чтобы гонять шайбу во дворе. Мне тогда понравилось. Этот старик и его борьба с рыбиной...это было похоже на нас. На хоккей. На жизнь.

Но я молчу. Спорить с идиотами — себя не уважать.

Я делаю шаг к душевой, но Тайлер не унимается. Он подскакивает ко мне и, нагло улыбаясь, встает на пути. От него разит дорогим парфюмом, который совершенно не вяжется с запахом раздевалки.

— Слышал, это дочка декана. Синклер. — Он говорит громко, чтобы все слышали. — Серая мышь, очкастая, вечно с книжками. Говорят, у нее вообще парня никогда не было. Представляешь? Двадцать один год, а ни разу...

Он делает грязную паузу, поигрывая бровями. У меня внутри все переворачивается от отвращения. Не потому что мне жаль эту незнакомую девчонку, а потому что Ковальски — это конченый мусор, для которого все люди — либо игрушки, либо препятствия.

— Спорим, ты не сможешь ее разбудить? — выпаливает он, и в раздевалке становится тихо. Даже Маркус перестает ржать. — Превратить эту заучку в королеву выпускного. Чтобы все охуели. — Он делает шаг ко мне, заглядывая в глаза. — Две тысячи баксов, Слейтер. Для тебя, я слышал, лишними не будут?

В раздевалке повисает звенящая тишина. Две тысячи. Эта сумма взрывается у меня в голове, перекрывая гул адреналина. Две гребаные тысячи. Я тут же прокручиваю в голове, что на них можно сделать. Ноутбук для Молли. Ее старый еле дышит, и она пишет свои стихи, подолгу ожидая, пока загрузится страница. Нормальная куртка на весну, не та старая, из которой она выросла на два размера. Лекарства для бабушки, у которой опять стало пошаливать сердце. Даже останется.

— Слышь, Ковальски, — Маркус поднимается со своего места, нависая над Тайлером, как скала. — Заткнись. Джейк не такой.

— Да ладно, Танк, не кипятись, — Тайлер даже не смотрит на Маркуса, он буравит взглядом меня. — Я просто предлагаю парню подзаработать. Деньги-то не пыльные. А Слейтеру они нужны, это ж не секрет.

Я смотрю на него. На его холеную рожу, на эти часы за сотню тысяч на запястье, на идеальную укладку. Для него две тысячи — это поужинать в ресторане. Для меня — это возможность хоть на пару месяцев перестать считать каждую копейку и не просыпаться по ночам с мыслью «а вдруг завтра все рухнет?».

— Ты, главное, сам не влюбись в нее, когда очки снимет, — продолжает давить Тайлер, видя, что я молчу. — Хотя куда тебе. Ты ж у нас весь в хоккее, на девок даже смотреть некогда.

— Тайлер, иди в жопу, — спокойно говорю я. — Катись отсюда, пока я тебе эту укладку не испортил.

Но он чувствует мою слабину. Он видит, что я раздумываю.

— Ладно-ладно, — он поднимает руки в примирительном жесте. — Давай серьезно. Если ты такой крутой, докажи. Две штуки. Всего-то нужно, чтобы эта серая мышь пошла с тобой на выпускной. И не просто пошла, а была счастлива. Чтобы все ахнули.

Я молчу. В голове стучат молотки: «две тысячи», «ноутбук», «Молли», «лекарства». Это же просто игра. Просто сделать вид. Она меня все равно ненавидит, судя по ее постам. Что я, с женщинами не справлюсь? Справлюсь. Опыта мало, но это же не ракету запустить.

— Идет, — говорю я, и мой голос звучит глухо в наступившей тишине.

Маркус сзади издает разочарованный вздох. Кайл поднимает на меня голову, и в его глазах я вижу вопрос. Разочарование.

Тайлер расплывается в довольной улыбке. Победитель.

— Отлично. Тогда слушай правила, Слейтер. Правила игры. — Он начинает загибать пальцы. — Правило первое: никаких чувств. Ты охотник, она добыча. Правило второе: она не узнает о споре. Ни при каких условиях. Правило третье: если влюбишься — ты лох и проиграл. — Он смакует каждое слово. — И правило четвертое: мы следим. Каждый твой шаг. Команда в курсе. Если облажаешься — узнают все.

Я смотрю на его пальцы, на его самодовольную рожу, и во мне закипает такая злость, что хочется врезать ему прямо здесь, при всех. Но я сдерживаюсь. Потому что это будет означать, что он выиграл. Что он выбил меня из колеи.

— Пошел ты со своими правилами, Ковальски, — цежу я сквозь зубы. — Я сделаю это и получу свои деньги. А чувства... — я усмехаюсь, чувствуя, как кривится рот. — У меня нет на это времени.

Я отодвигаю его плечом и, не оборачиваясь, иду в душ. Вода обжигает кожу, смывая пот и грязь, но не смывает мерзкий осадок от разговора.

Через пятнадцать минут я выхожу из раздевалки вместе с Кайлом и Маркусом. Разминаю затекшую шею, хрустят позвонки. Коридор спортивного комплекса пуст, только эхо наших шагов.

— Джейк, зачем? — тихо спрашивает Кайл, когда мы выходим на улицу. Его светлые кудри торчат из-под капюшона худи, в тусклом свете фонарей он похож на огромного, но почему-то грустного щенка. — Она же человек, а не мишень в тире.

— Кайл, деньги нужны, — говорю я, глядя прямо перед собой. — Ты не понимаешь. Молли нужен ноутбук, бабушке — лекарства. А он просто выбросит их на очередную вечеринку.

— Я понимаю про деньги, — Кайл останавливается и смотрит на меня. В его голубых глазах — спокойная уверенность. Он всегда говорит мало, но по делу. — Я сам полстипендии домой отправляю. Но есть вещи, за которые браться нельзя. Это — одна из них. Она не виновата, что ты бедный, а он богатый мудак.

Маркус мнется рядом, переминаясь с ноги на ногу. Его огромные кроссовки кажутся смешными на его ногах.

— Бро, — гудит он, — Кайл прав. Ты хороший парень, Джейк. А это...ну, это как-то по-свински. Если бы ты ее знал, а так? Она же тебе ничего плохого не сделала. Написала какую-то херню в блоге? Да плевать. Мало ли кто что пишет.

— Вы думаете, мне самому это нравится? — огрызаюсь я, чувствуя, как злость снова поднимается. — Две тысячи, пацаны. Вы знаете, что я могу на них сделать? Я не собираюсь ее насиловать. Просто...приглашу на свидание пару раз. Поведу на выпускной. Она, может, даже спасибо скажет. Развеется, книжки свои на время забудет.

— А когда она узнает про спор? — Кайл смотрит мне в глаза. — А она узнает. Такие вещи всегда наружу вылезают. И что ты ей скажешь? «Прости, мне нужны были деньги на ноутбук для сестры»? Она поймет? Да она тебя возненавидит. И будет права.

Я отвожу взгляд. Он прав. Кайл всегда прав в таких вещах. Но я не могу сейчас отступить. Я уже дал слово. Даже такому мудаку, как Тайлер.

— Я справлюсь, — говорю я, хотя в голосе нет уверенности. — Я же не влюблюсь в нее, в конце концов. Я ее даже в глаза не видел. Подумаешь, очкастая заучка.

Мы выходим на парковку. Воздух апрельский, свежий, пахнет мокрым асфальтом. Ночное небо нависает низко, тяжелое от туч. Моя «Ауди А8» стоит на своем обычном месте. Старушка, купленная три года назад на последние сбережения и подработки, с потертым салоном, но она моя.

Маркус хлопает меня по плечу, чуть не сбивая с ног, и идет к своему огромному джипу. Кайл задерживается на секунду, смотрит на меня, но ничего не говорит. Просто кивает и уходит. Они не злятся. Они за меня переживают. И от этого еще поганее на душе.

Я сажусь в машину. Салон пахнет старой кожей, бензином и «освежителем» в виде елочки, который Молли повесила мне на зеркало. Завожу двигатель.

Смотрю в телефон. Пропущенный от Молли. И от бабушки.

Нажимаю вызов. Сестра берет после первого гудка.

— Джейк! Ты выиграл? — голос у нее восторженный, звонкий, и от него в груди становится тепло. Представляю ее: худенькая, в джинсовой рубашке, сидит на кухне, грызет ручку и делает уроки под бабушкино ворчание.

— Выиграли, малыш, — улыбаюсь я впервые за вечер. Усталость наваливается, но становится легче. — 4:1. Я забил.

— Я знала! Я твой талисман! — кричит она так, что у меня закладывает ухо. — Ба, а ба, он забил! — слышно на фоне.

Слышу неразборчивое ворчание бабушки.

— Как там она? — спрашиваю я.

— Ворчит, как обычно. Говорит, что ты, наверное, опять не доедаешь и носки теряешь, — Молли смеется. — Джейк, а ты приедешь на выходные? Бабушка пирог с капустой собралась печь. И я по тебе соскучилась.

— Приеду, Молл, обязательно приеду, — говорю я, и голос становится мягче.

Мы еще немного болтаем о ерунде, о ее школе, о том, как она поругалась с подругой. Я слушаю и чувствую, как отпускает. Ради этого голоса я и тащу на себе все.

Кладу трубку и смотрю на мокрый асфальт, в котором отражаются фонари. Капли дождя барабанят по крыше, стекают по лобовому стеклу.

Две тысячи. Всего-то надо сделать так, чтобы какая-то девчонка пошла со мной на выпускной.

Я включаю передачу и выезжаю с парковки.

Легко.

Старая «Ауди» урчит на парковке моего дома в Ривер-Норт. Район не самый пафосный, но и не гетто. Кирпичная пятиэтажка с пожарными лестницами, опутанными проводами, как венами. Я живу на четвертом. Квартира родителей. Вернее, то, что от нее осталось после того, как я вкалывал здесь три лета подряд, разнося мебель и заново шпаклюя стены.

Вхожу, закрываю дверь на два оборота. Скидываю кроссовки, куртку вешаю на крючок. Тишина. Только холодильник гудит на кухне.

Квартира у нас — двушка. Приличная. Бабушка говорит: «повезло, что квартира осталась». Ага, повезло. Если не считать, что мама погибла, а отцу было плевать на нас с Молли еще при ее жизни. Но ремонт я сделал сам. Стены в гостиной выкрасил в темно-серый — практичный, не видно грязи. На полу ламинат, который я укладывал две недели, матерясь на кривые руки. Мебель простая, но чистая. Диван, который бабушка накрыла пледом ручной вязки, чтобы я «не просиживал его до дыр». На подоконнике — единственное растение, которое не сдохло, потому что Молли поливает его, когда приезжает.

Я прохожу в спальню, снова сдираю с себя одежду и иду в душ. Горячая вода хлещет по спине, смывая остатки игры. Стою под струями минут десять, упершись ладонями в кафель, пока пар не заполняет всю комнату. Закрываю глаза. Перед глазами — лицо Тайлера, его ухмылка. И эти две тысячи.

Выключаю воду, насухо вытираюсь, натягиваю старые тренировочные шорты. Выхожу на кухню. В углу стоит телик — древняя плазма, которую я тоже выкупил с рук за копейки. Включаю фоном, пока разогреваю вчерашнюю пасту с фрикадельками. Бабушка Клара всегда готовит мне с собой контейнеры, когда я приезжаю. Говорит: «Чтоб не жрал эту свою лапшу быстрого приготовления, у тебя и так желудок как у бомжа».

Из телевизора льется жизнерадостный голос ведущей:

— ...и всего за десять дней наши участники должны найти свою настоящую любовь! Кто готов рискнуть всем ради счастья? Встречайте, холостяк этой недели — Марк, успешный архитектор из Майами!

Я ставлю тарелку на кухонный стол, пододвигаю стул и сажусь есть, поглядывая на экран. Какое-то шоу знакомств. Десять дней. Дебилы. Что можно узнать о человеке за десять дней? Только то, что он показывает. А под кожу не залезешь. Там, внутри, у каждого — свои тараканы, своя боль, свои скелеты в шкафу.

На экране какая-то блондинка в розовом платье кокетливо хлопает ресницами перед Марком.

— Я ищу мужчину, который будет носить меня на руках, — щебечет она.

Я усмехаюсь в тарелку. Носить на руках. А когда он устанет? Когда у него не будет денег? Когда он придет с работы никакой? Она сбежит к другому «архитектору».

Следующая участница — брюнетка с грустными глазами — говорит что-то про общие интересы и «родство душ». Марк кивает, но смотрит на ее декольте. Все как всегда.

Я дожевываю пасту и вытираю губы тыльной стороной ладони. Тупость. Но почему-то не могу оторваться. Смотрю на этих людей, которые за десять дней пытаются найти «того самого», и думаю о споре. По сути, у меня те же десять недель до выпускного. Та же игра. Только ставки выше. Правда недель восемь.

Доедаю, убираю тарелку в раковину. Беру телефон, падаю на диван. Ноги гудят. Завтра с утра на лед — разбор игры, тренировки. Надо спать, но что-то дергает внутри.

Открываю группу университета в соцсети. Листаю ленту. Мемы про сессию, объявления о потерянных зарядках, кто-то продает билет на концерт. И вдруг вспоминаю — Лейла Синклер. Надо же посмотреть, на кого подписался.

Вбиваю в поиск: «Лейла Синклер». Аккаунт находится сразу. Но главное фото.

Я смотрю на экран и...ничего особенного.

Фотография старая, три года назад, явно с первого курса. Качество так себе, будто снято украдкой со стороны. Она сидит в библиотеке, уткнувшись в книгу. Волосы стянуты в тугой пучок, на носу очки в тонкой оправе. На ней простая серая кофта с высоким горлом, никакого декольте, никакой яркой помады. Лицо бледное, сосредоточенное. Она не смотрит в кадр, не улыбается. Стеснительная. Испуганная даже.

Дальше листаю — еще пара фото. На одной она с подругой, той самой блондинкой с пирсингом, которую я иногда видел в кампусе. Лейла стоит чуть позади, будто прячется. На другой — просто стопка книг и чашка кофе, подпись: «Лучшая компания на вечер». Пусто. Никакой личной жизни, никаких вечеринок, никаких пляжных селфи в купальниках.

Я откладываю телефон, закидываю руки за голову. Лейла. Имя красивое, нежное. Восточное, кажется. Лейла — значит «ночь», «темноволосая». Или «рожденная ночью». Подходит ей. Такая же тихая, незаметная, как тень.

Смотрю в потолок. Что я о ней знаю? Дочь декана, отличница, пишет посты в университетский блог, где поливает спортсменов грязью. Ненавидит нас. Считает тупыми качками. И при этом — ни разу не было парня в двадцать один год. Странно. Для такой внешности — не модель, конечно, но симпатичная. Если очки снять, волосы распустить, одеть по-человечески...Может, Тайлер прав? Может, она реально спящая красавица, которую никто не пытался разбудить?

Я вспоминаю ее слова про Хемингуэя. «Пустые головы на накачанных телах». Злость снова поднимается. Да кто она такая, чтобы судить? Сидит в своей библиотеке, книжки читает, пальчиком тычет. А я с двенадцати лет вкалываю, чтобы выжить. Я, может, больше нее знаю о жизни, о боли, о том, как пахнет страх. Просто я об этом не пишу в блогах.

И все же...внутри что-то екает. Неловко как-то. Смотреть на эту фотографию, на эту тихую, испуганную девочку, и знать, что я должен втереться к ней в доверие, обмануть, сделать так, чтобы она пошла со мной на выпускной. А потом она узнает правду. И возненавидит.

Я выдыхаю. Да плевать. Она меня уже ненавидит, судя по постам. Я ей ничего не должен. А Молли нужен ноутбук. Это просто игра. Надо только включить обаяние, которое я обычно оставляю для прессы и спонсоров.

Встаю, выключаю телевизор. Перед глазами — последний кадр шоу: Марк обнимает брюнетку с грустными глазами и говорит: «Я выбираю тебя». Десять дней. У меня их больше.

Я иду в спальню и падаю на кровать. Завтра начнется охота.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)