Правила игры

В библиотеке всегда пахнет одним и тем же: старой бумагой, пылью и тишиной. Этот запах въелся в мои волосы, в кожу, в одежду. Иногда мне кажется, что, если меня разрезать, внутри окажутся не кровь и кости, а страницы из «Войны и мира» и конспекты по античной философии.

Большая перемена. Все, у кого есть мозги хоть на грамм меньше моих, ломятся в столовую или в кафешки кампуса — жевать бургеры и ржать над тупыми видео в тиктоке. А я сижу в своем углу, в секции для журналистов, и пялюсь в ноутбук. Диплом. Июнь на носу, а у меня только три главы и куча несистематизированных заметок. Тема: «Эволюция образа женщины в американской журналистике XX века». Скучно? Возможно. Но если я это не сдам, отец устроит мне личный апокалипсис.

Я поправляю очки и в сотый раз перечитываю абзац про Дороти Томпсон. Перед глазами все плывет. Мысли разбегаются, как тараканы от света. В ушах — тишина, такая густая, что в ней можно утонуть.

— Ты когда в последний раз видела солнце?

Я вздрагиваю и поднимаю голову. Хлоя. Стоит надо мной, уперев руку в бок. Короткая стрижка, черная футолвка с логотипом какой-то панк-группы, пирсинг в носу поблескивает в тусклом свете ламп. На лице — привычное выражение недовольства, но в глазах — тепло.

— О, солнце — это такой большой желтый круг на небе, — отвечаю я, возвращая взгляд к экрану. — Кажется, я о нем читала.

— Я серьезно, — Хлоя плюхается на соседний стул, закидывая ногу на ногу. Ее тяжелые ботинки грохают об пол, нарушая священную библиотечную тишину. Библиотекарь, миссис Пирс, бросает на нас убийственный взгляд, но Хлое плевать. — Ты сидишь здесь с утра до ночи. У тебя кожа стала прозрачной. Сквозь тебя можно будет читать «Нью-Йорк Таймс».

— Зато я умная, — парирую я, не отрываясь от клавиатуры. — А ум, как известно, красит человека.

— Красит, — соглашается Хлоя, заглядывая в мой ноутбук. — Только ты, подруга, уже не человек, а музейный экспонат. Тебя бы в стеклянный ящик и табличку: «Студентка-филолог, вымерший вид. Питается книгами, боится соцсетей и контакта с особами противоположного пола».

Я криво усмехаюсь, но внутри что-то ноет. Я поворачиваю голову к окну. Кампус залит солнцем. Апрельское, уже почти летнее, оно золотит газоны, на которых валяются студенты. Кто-то играет в фрисби, кто-то целуется, кто-то просто смеется, запрокинув голову. Обычная жизнь. Простая, легкая, доступная.

А я сижу здесь. Внутри стеклянного ящика.

— Диплом, — вяло говорю я. — Июнь. Отец.

— О, список оправданий, — Хлоя загибает пальцы. — Диплом — раз. Июнь — два. Отец — три. А потом ты закончишь универ, и у тебя появятся новые оправдания: работа, ипотека, котик, который требует корма. И ты так и не узнаешь, каково это — просто жить, пока молодая.

Я закрываю ноутбук и смотрю на нее. Хлоя — единственный человек, с которым я могу быть собой. Мы познакомились только на втором курсе, хотя учились вместе с первого. Она тогда написала разгромную статью про нашего препода по философии, а я, проходя мимо стенда с газетой, вслух заметила, что «аргументация слабовата, но фактура сочная». Хлоя услышала, обернулась, окинула меня оценивающим взглядом и сказала: «Пошли, сочная фактура, кофе пить». С тех пор мы неразлучны.

— Ты права, — вздыхаю я. — Но что я могу сделать? Мне еще платье на выпускной искать. Скоро распродажи начнутся, надо ловить.

— Ага, — Хлоя оживляется. — Кстати о платье. Ты уже думала, что наденешь? Или опять пойдешь в своем сером балахоне, чтобы слиться со стеной?

— Я не сливаюсь, — огрызаюсь я. — Я просто...не люблю привлекать внимание.

— Лейла, — Хлоя наклоняется ко мне и говорит серьезно, без обычной своей язвительности. — Ты красивая. Правда. Если бы ты хоть иногда снимала эти очки и распускала волосы, мужики бы штабелями падали. А так...ты сама себя в угол загнала.

— Мне не нужны мужики штабелями, — бурчу я, чувствуя, как щеки заливаются краской. — Мне нужен диплом и работа.

— Скучная ты, — Хлоя откидывается на спинку стула. — Ладно, пошли хоть пожуем чего-нибудь, а то слышу, как у тебя живот урчит аж за три стола.

Я улыбаюсь. Она права. Я с утра только кофе пила.

— Пошли.

Мы идем в кафетерий, и следующие два часа пролетают в обычной университетской рутине. Пары. Философия — разбор «Критики чистого разума» Канта. Честно? Скукота смертная. Но я читала, потому что не прочитать — значит обмануть себя. Совесть потом замучает. Сижу на третьем ряду, конспектирую, а краем глаза замечаю, как на меня косятся одногруппники. Они уже привыкли, что я всегда отвечаю, всегда знаю, всегда в теме. Некоторые уважают, некоторые тихо ненавидят.

На последней паре — семинар по современной литературе — происходит неизбежное. Преподаватель, пожилой профессор Уильямс, подходит ко мне в конце и негромко говорит:

— Мисс Синклер, зайдите после пар к декану. Он просил передать.

В аудитории повисает тишина. Я чувствую, как взгляды впиваются в меня. Кто-то шепчется. «Дочка декана», «опять поблажки».

Я сглатываю, быстро собираю вещи и вылетаю из аудитории, даже не попрощавшись. Никогда не любила этот момент. Всегда одно и то же: стоит отцу позвать меня, как люди начинают смотреть по-другому. Будто я не сама по себе, а приложение к должности.

Быстро иду по коридору гуманитарного корпуса. Останавливаюсь у массивной дубовой двери с табличкой: «Роберт Синклер, декан факультета гуманитарных наук». Медная ручка холодная, даже сквозь пальцы пробирает дрожь.

Стучу.

— Войдите, — раздается изнутри знакомый глухой голос.

Я толкаю дверь и вхожу.

Кабинет отца — это он сам. Идеальный порядок. Массивный стол красного дерева, стеллажи с книгами в кожаных переплетах, ни пылинки, ни соринки. Занавески на окнах задернуты, чтобы солнце не выцветало обои. На стене — дипломы, сертификаты, благодарности. Ни одной картины. Мамины картины он убрал в кладовку после ее смерти. Я так и не простила.

Отец сидит за столом, в идеально выглаженном сером костюме, седые волосы зачесаны назад, очки в тонкой золотой оправе блестят в свете настольной лампы. Перед ним стопка бумаг, которые он изучает с каменным лицом. Когда я вхожу, он поднимает голову, и на секунду я вижу в его глазах что-то...теплое? Но оно тут же исчезает, сменяясь привычной маской контроля.

— Лейла. Присядь, — он указывает на стул напротив.

Я сажусь, положив рюкзак на колени. Спина прямая, подбородок чуть приподнят — защитная стойка, отработанная годами.

— Ты как? — спрашивает он, и вопрос звучит формально, как пункт протокола.

— Нормально, — отвечаю я так же формально. — Диплом пишу.

— Хорошо. — Он кивает, поправляет очки. — Я просмотрел твои оценки. Все отлично, как всегда. Но я хотел поговорить не об учебе.

У меня внутри все сжимается. Не об учебе? О чем тогда? О моей личной жизни? Ее нет. О моем будущем? Он уже все решил за меня.

— В следующую пятницу прием в честь спонсоров университета, — продолжает отец. — Я хочу, чтобы ты присутствовала.

— Отец, — начинаю я, но он поднимает руку, останавливая меня.

— Я знаю, ты не любишь такие мероприятия. Но это важно. Там будет попечительский совет, люди, от которых зависит финансирование факультета. Им будет приятно познакомиться с моей дочерью. Умной, воспитанной, достойной.

Я сжимаю губы. Конечно. Он хочет показать товар лицом. Его идеальную дочь, которая не позорит фамилию.

— Я...подумаю, — говорю я, хотя на самом деле думаю: «Лучше иголки в глаза».

— Лейла, — в его голосе появляются стальные нотки. — Это не просьба. Я понимаю, что ты взрослая, но пока ты учишься на моем факультете, я отвечаю за тебя. И я прошу тебя быть там. Ради меня.

Ради меня. Эти два слова — его главное оружие. Я не могу отказать, когда он так говорит. Потому что где-то глубоко внутри он правда меня любит. Просто выражает это единственным доступным ему способом — контролем.

— Хорошо, — сдаюсь я. — Я приду.

Он заметно расслабляется, хотя лицо не меняет выражения.

— Отлично. Я закажу тебе платье. Что-нибудь скромное, но элегантное.

— Я сама, — вырывается у меня. — Я сама выберу.

Он смотрит на меня долгим взглядом, потом кивает.

— Хорошо. Но покажешь мне.

Я встаю, чувствуя, как дрожат колени.

— Я могу идти?

— Да. — Он снова утыкается в бумаги. — И, Лейла... — я оборачиваюсь у двери. — Береги себя. Не засиживайся в библиотеке допоздна.

— Хорошо, пап.

Я выхожу в коридор и прислоняюсь спиной к стене. В груди давит. Прием, платье, отец, спонсоры. И этот вечный страх, что я не оправдываю ожиданий.

Смотрю в окно. Солнце уже садится, золотит верхушки деревьев. Там, на улице, кто-то смеется. Живет.

А я стою здесь. Музейный экспонат.

Отцовский кабинет я покидаю с чувством, будто меня выжали как лимон. Коридоры университета уже пустеют — вечерняя смена студентов разбегается по домам, кто-то спешит в спортзал, кто-то в библиотеку, кто-то на свидания. Я иду к выходу и стараюсь ни на кого не смотреть. Лишнее внимание мне ни к чему.

Домой. Это слово звучит громко для того места, куда я возвращаюсь каждый вечер.

Мы живем в старом районе Чикаго, в доме, который достался отцу от его родителей. Обычный кирпичный таунхаус на тихой улице с деревьями, которые уже распускали почки. Никакой охраны, никаких заборов с колючей проволокой. Только чертовы камеры.

Отец установил их после того, как в нашем районе ограбили пару домов. Он сказал: «для безопасности». Но я знаю: для него это способ контролировать реальность. Камеры следят за каждым углом дома, за каждой дверью. Иногда мне кажется, что они следят за мной. Даже когда отца нет дома, я чувствую на себе эти холодные, немигающие глаза объективов.

Я захожу внутрь. В прихожей пахнет полиролью и тишиной. Скидываю кеды, вешаю куртку в шкаф. Прохожу в гостиную. Здесь все так же, как было десять лет назад, только маминых картин нет. Их место заняли книжные шкафы и идеально выглаженные шторы.

Моя комната на втором этаже. Самая дальняя, с окном во двор. Когда я была маленькой, это была моя крепость. Теперь — тюрьма, которую я сама себе выбрала.

Вхожу и закрываю дверь. Наконец-то можно выдохнуть.

Комната у меня небольшая, но уютная. Кровать у стены, застеленная бежевым пледом. Письменный стол у окна — на нем ноутбук, стопки книг, тетради, кружка с остывшим чаем. Полки ломятся от учебников и книг. Никаких постеров, никаких фотографий парней, никаких безделушек. Только на подоконнике стоит маленький кактус — единственное живое существо, которое я не убила своим невниманием.

Я переодеваюсь в домашнее: старые лосины, растянутый свитер, который помнит еще школу. Волосы распускаю — тянучка на затылке уже впилась в кожу, голова гудит. Сажусь за стол, открываю ноутбук.

Диплом. Экзамены. Конспекты.

Перед глазами плывут строчки про Дороти Томпсон, про ее репортажи из нацистской Германии, про ее смелость и талант. Я смотрю на экран и думаю: вот она была настоящей журналисткой. Рисковала, жила, чувствовала. А я? Я просто переписываю чужие мысли и боюсь высунуть нос из библиотеки.

Глаза слипаются. В голове пустота. Я тру переносицу, поправляю очки и лезу в телефон, чтобы хоть немного отвлечься.

Сообщение от Хлои.

Хлоя: Ну что, папочка вызвал на ковер? Живa?

Я: Жива. Но чуть не умерла от скуки. Прием в пятницу. Спонсоры. Надо идти.

Хлоя: О, спонсоры! Это те, у которых деньги и возраст за 50? Мечта любой юной девственницы.

Я: Хлоя!

Хлоя: Что? Я правду сказала. Слушай, а может, тебе повезет и там будет какой-нибудь молодой мажор? Вскружит голову, увезет на яхту, и будешь ты писать не про Дороти Томпсон, а про то, как загорать на Мальдивах.

Я: Мечтай. Я скорее с Кантом закручу роман, чем с мажором.

Хлоя: Кант хоть умер, и то безопаснее. Ладно, слушай. Завтра после пар давай погуляем. Я серьезно. Солнце, воздух и вода — наше все. Тебе надо проветрить мозги, а то они у тебя заплесневеют.

Я: У меня диплом, Хлоя.

Хлоя: У тебя всегда диплом. Завтра пятница, последняя пара в три. Я за тобой зайду. Не спорь.

Я: Посмотрим.

Хлоя: Это значит «да». Целую, музейный экспонат!

Я улыбаюсь и откладываю телефон. Хлоя — единственная, кто вытаскивает меня из этого болота. Но завтра...Завтра я, наверное, опять найду отмазку. Диплом, экзамены, подготовка — это так удобно. Это мой панцирь.

Часы показывают одиннадцать вечера. Отец еще не вернулся. Я делаю себе бутерброд с сыром, быстро жую над раковиной, чтобы не крошить на стол, и возвращаюсь в комнату.

Учусь. Пишу. Читаю. В голову лезут цитаты, даты, имена. К двум часам ночи мозг кипит. Я закрываю ноутбук и выключаю верхний свет. В комнате темно, только фонари с улицы бросают на потолок бледные полосы.

Я ложусь в кровать, натягиваю одеяло до подбородка. Лежу, смотрю в потолок. Тишина. Только часы тикают на стене. В груди щемит. Странное, тягучее чувство, от которого хочется то ли плакать, то ли смеяться, то ли разбить окно и закричать на всю улицу.

Мне двадцать один год. Я ни разу не целовалась. Ни разу в жизни.

Я слышала, как одногруппницы обсуждают парней, свидания, расставания, измены. Для них это норма. Для них жизнь — это движение, эмоции, ошибки. А для меня — библиотека, диплом, экзамены и книжки под подушкой.

Со мной что-то не так?

Мысль приходит и повисает в темноте, как груз. Я закрываю глаза и проваливаюсь в сон, полный смутных образов, где чьи-то руки тянутся ко мне, а я отступаю в тень.

Утро. Будильник орет в семь. Я встаю, как робот, иду в душ, завтракаю овсянкой. Отец уже уехал — на столе записка: «Не забудь поесть. Папа». Я смотрю на его ровный, каллиграфический почерк и чувствую только усталость.

Университет. Пары. Лекции. Семинары. Преподаватели, которые уже знают меня в лицо и не ждут от меня ничего, кроме идеальных ответов. Студенты, которые шепчутся за спиной: «Синклер, дочка декана, опять будет выпендриваться».

День тянется бесконечно. Философия, журналистика, стилистика английского языка. Я механически конспектирую, отвечаю, киваю. В голове пустота. Только одна мысль свербит, как заноза: «Со мной что-то не так».

После второй пары, когда начинается большая перемена, я снова в библиотеке. Мое законное место. Мой стеклянный ящик. Ноутбук открыт, диплом ждет. Я смотрю на пустой экран и понимаю, что не могу выдавить из себя ни строчки. Мысли разбегаются...

Я поправляю очки, вздыхаю и начинаю печатать. Пальцы двигаются сами, слова ложатся на экран ровными строчками. Никаких эмоций, только факты, только анализ, только наука.

В библиотеке тихо. Только шелест страниц, стук клавиш и тиканье больших настенных часов. Я погружаюсь в работу и перестаю замечать время.

Внезапно на мою страницу падает тень. Кто-то стоит прямо надо мной, заслоняя свет лампы.

Я замираю. Медленно поднимаю голову.

(тгк: https://t.me/nayacrowe)