Пирс для двоих

her

Солнце в Умбрии было другим. Не ослепительно-агрессивным, как римское, а тёплым, медовым, ласковым. Оно заливало светом каменные стены старого фермерского дома, террасу, увитую виноградом, и дальние холмы, покрытые серебристыми оливами. Тишина здесь была не пустой, а наполненной — жужжанием пчёл, шелестом кипарисов, редким звоном колокольчика на шее у какой-то невидимой овцы.

Я стояла на террасе, опираясь на деревянные перила, и вдыхала воздух, пахнущий нагретой землёй, розмарином и... покоем. Настоящим, выстраданным покоем. На мне были простые джинсы и его старая, мятая рубашка, в которой я утопала. На руке — то самое кольцо. Оно уже не казалось чужим. Оно стало частью меня, как шрам на его боку стал частью его.

С тех пор как мы приехали сюда две недели назад, время текло по-другому. Медленно, целебно. Данте поправлялся. Сначала он только лежал на диване в гостиной, ворча на мою излишнюю, по его мнению, опеку, но тайком наслаждаясь ею. Потом стал передвигаться по дому, опираясь на трость, которую тут же окрестил «посохом власти». Теперь он мог выходить на террасу, и мы часами сидели тут в молчании, просто глядя на закат.

Никаких протоколов. Никаких планов. Только его рука, нащупывающая мою в темноте веранды. Только его утреннее «Мышонок, кофе готов», сказанное хриплым от сна голосом. Только мои попытки готовить (катастрофические) и его терпеливые (и лицемерно-восторженные) попытки это есть.

Но сегодня утром что-то изменилось. Он был задумчив за завтраком, его взгляд часто уходил куда-то за горизонт. Я не спрашивала. Давала время.

И вот он вышел на террасу, прислонился к косяку рядом со мной. На нём были простые штаны и серая футболка, обтягивающая торс, на котором уже начали проступать контуры привычных мышц, хоть он и похудел. Рукава были закатаны, и на смуглой коже предплечья я видела старые шрамы и след от капельницы. Он был живой. Настоящий.

— О чём думаешь? — спросила я наконец, глядя на его профиль.
— О будущем, — ответил он просто. Повернулся ко мне, облокотившись на перила. — Мы не можем сидеть здесь вечно, как два отшельника.
— Почему нет? — парировала я, но в голосе не было протеста. Было любопытство.
— Потому что ты — гений, которому нужно пазлы собирать. А я — стихийное бедствие, которому нужно куда-то девать энергию. И потому что... — он сделал паузу, — потому что у меня есть предложение.

Он говорил серьёзно. Без привычной игривости. Я почувствовала, как сердце забилось чуть чаще.
— Какое?
— «Беллини и Грассо». Частное детективное агентство. — Он выпалил это, смотря мне прямо в глаза, оценивая реакцию.

Я замерла. Мысль витала в воздухе с тех пор, как мы лежали в больнице, но озвучена была впервые.
— Ты серьёзно?
— Абсолютно. У нас есть уникальный опыт — и с той, и с другой стороны баррикад. У нас есть репутация (хоть и полумифическая) в определённых кругах. У нас есть... синергия. Мой хаос и твой порядок. Мои улицы и твои алгоритмы. — Он сделал шаг ближе. — Мы можем выбирать дела. Только те, в которые верим. Не работать на корпорации, а работать на людей. Или на справедливость. Как захотим.

В его словах была логика. Та самая, что всегда меня успокаивала. Но и риск. Огромный риск.
— А если... если мы не сработаемся? Не как напарники по операции, а как... партнёры по бизнесу?
— Мы и так партнёры, Серена, — он сказал мягко, касаясь ободком своего кольца моего пальца. — Эти штуки, — начал он тихо, глядя на наши соединённые пальцы, — мы надели их как прикрытие. Но для меня они с той первой секунды стали чем-то большим. Потому что надел я его, думая о тебе. О настоящей тебе. — Он поднял на меня глаза. — В больнице, когда я увидел его на твоей руке... это было сильнее любого морфия. Ты приняла решение. Молча. Как и я.

Сердце застучало громко. Я кивнула, не в силах вымолвить ни слова.
— Я не буду спрашивать тебя официально, Серена, — продолжил он, и его голос был непривычно ровным, без привычной хрипотцы. — Потому что всё уже решено. Эти кольца — наш договор. Не агентский. Семейный. И я хочу построить на этом договоре не просто партнёрство. А всё.

Он сделал паузу, давая мне прочувствовать каждый слог.
— Мы будем работать вместе. Жить вместе. Спасать мир от мелких и крупных пакостей вместе. Делать это так, как считаем нужным мы. Без протоколов сверху. Только наши правила. Наша семья. Наше дело.

Он говорил не о бизнесе. Он говорил о жизни. О той самой жизни, которой у нас не было, которую мы украли у смерти на том пирсе. Он предлагал не просто сменить работодателя. Он предлагал фундамент. Дом в самом широком смысле. Дом, где мы будем равны. Где его безумная отвага будет направлена моим холодным расчётом. Где мои страхи будут растворяться в его непоколебимой уверенности.

— Это... огромный риск, — прошептала я, но в голосе моем уже не было страха. Был трепет. Трепет перед масштабом того, что он предлагал.
— Единственный риск, который я вижу, — это риск однажды утром проснуться и не увидеть тебя рядом, — сказал он просто. — А всё остальное... это просто работа. Наша работа. Семейная.

Я посмотрела на наш дом — каменный, прочный, укрытый виноградной лозой. На холмы, на которых паслись овцы. На его руку, крепко держащую мою. И на кольцо, которое уже не было ложью.
— «Семейное предприятие», — произнесла я вслух. Звучало... незыблемо. Как клятва. — А что, если у нас будут разногласия? По рабочим вопросам.
— Тогда, — он наклонился, и его губы чуть коснулись моего виска, — я буду до последнего настаивать на своём. А ты — на своём. А потом мы найдём третий вариант. Наш. Как всегда. И, возможно, поспорим для вида. Чтобы потом было интереснее мириться.

Я рассмеялась. Звонко, по-настоящему. Это был смех освобождения. От прошлого. От одиночества. От необходимости всё контролировать в одиночку.
— А дети? — вырвалось у меня неожиданно, и я сама удивилась этому вопросу. Но он был важен. Это было частью «всего».
Его глаза смягчились, стали тёплыми, как умбрийская земля под солнцем.
— Когда-нибудь. Если захочешь. Они будут самыми хитрыми и самыми дерзкими детьми в Италии. И мы научим их всему. Как раскрывать преступления, как находить правду... и как любить. Без условий.

В этих словах была вся его суть. Риск, преданность, и бесконечная, щедрая глубина.
Я обняла его, осторожно, чтобы не задеть рану, и прижалась лицом к его шее, вдыхая знакомый запах — мыла, кожи и Данте.
— Тогда я согласна, — прошептала я ему в кожу. — На всё. На семейное предприятие. На нашу жизнь. На тебя.

Он крепко обнял меня, и мы стояли так, слившись воедино на террасе под умбрийским солнцем. Никаких контрактов не требовалось. Всё уже было подписано. Кровью, доверием и двумя простыми кольцами, которые из орудия лжи превратились в самый прочный договор на свете. Договор о семье. И о деле, которое теперь навсегда будет нашим общим. Непростым, опасным, но бесконечно своим.