Пирс для двоих

his

Сознание возвращалось волнами. Каждый раз я пробивался сквозь слой тяжёлого, липкого забытья, и первым делом искал точку боли. Она была там — глухой, давящей тяжестью в боку, но уже не той раскалённой иглой, что пронзала насквозь. Её сдерживали препараты, туманящие разум.

Потом приходили звуки. Тихий гул аппаратуры. Шорох за дверью. И... её дыхание. Ровное, спокойное. Оно было где-то рядом. Я заставил себя открыть глаза. Полумрак палаты. Свет из коридора падал тонкой полосой на пол.

Я медленно повернул голову. Больно, но терпимо. Она сидела на стуле у моей кровати, склонив голову на сложенные под щеками руки на краю кровати. Спала. Её волосы, выбившиеся из строгого пучка, падали на лицо. Она была в той же одежде, что и на пирсе, только сверху наброшен больничный халат. На её руке, лежавшей на краю моей кровати, блеснуло что-то в полосе света.

Кольцо.

То самое, платиновое с бриллиантом. Оно было на её безымянном пальце. Не как аксессуар, отложенный после спектакля. Оно было надето. По-настоящему.

Что-то огромное и тёплое распирало мне грудь, вытесняя даже боль. Я посмотрел на свою правую руку, лежащую поверх одеяла. Там, на привычном месте, тоже было моё кольцо. Никто его не снял. Никто не посчитал его реквизитом.

Она пошевелилась во сне, её пальцы непроизвольно сжались, и кольцо снова блеснуло. Я не мог отвести взгляд. Этот простой, немой знак значил для меня больше, чем любые слова, которые мы когда-либо говорили друг другу. Это была её декларация. Её выбор. Сделанный не в пылу боя или страсти, а здесь, в этой больничной тишине, когда она думала, что я не вижу.

Она открыла глаза. Сначала сонно, потом мгновенно прояснившись. Она встретилась со мной взглядом и тут же наклонилась вперёд.
— Данте? Как ты? Больно?
— Как... после вечеринки у Колонны, — прохрипел я, и голос мой звучал чужим, разбитым. — Только... шампанского не предлагали.

Она фыркнула — короткий, счастливый звук, и её глаза наполнились слезами, но она их смахнула одним быстрым движением.
— Идиот, — прошептала она, но её рука легла поверх моей, осторожно, чтобы не задеть капельницу. И её палец с кольцом лёг рядом с моим пальцем с кольцом. Два металлических ободка почти соприкасались.
— Ты... его не сняла, — сказал я, глядя на наши руки.
Она замолчала, её взгляд скользнул по кольцам, потом вернулся ко мне.
— Ты тоже нет.
— Не собирался, — признался я. — Даже если бы пришлось отпиливать.

Она улыбнулась. Настоящей, хотя и усталой улыбкой, которая коснулась её глаз.
— Драматично.
— Это моя натура, мышонок. Ты же знаешь. — Я сделал паузу, собирая силы. — Что... что там с делом?
Её лицо стало серьёзным, деловым, но теперь в нём не было той прежней ледяной отстранённости. Была сосредоточенность партнёра, делящегося информацией.
— Полный успех. Бальони поёт, пытаясь выторговать себе иммунитет, сдаёт всех. Колонна и «Скорпион» — в тюрьме, без вариантов. Груз изъят, технология обезврежена. Наши фирмы в восторге, но... — она сделала паузу, — я подала отчёт о завершении операции. И заявление об уходе.

Я замер, не веря своим ушам.
— Что?
— Я ухожу из «Aeterna». Наши с тобой действия... пересекались слишком много раз. Нарушали все мыслимые протоколы. И я... — она посмотрела на наши соединённые кольцами руки, — я больше не хочу протоколов. Я хочу...

Она не договорила, но я понял. Она хотела жить. Не скрываться. Не притворяться.
— А я... — я сглотнул, — моя контора, наверное, уже в курсе, что их звезда чуть не отправился на тот свет, играя в двойного агента. Меня, скорее всего, ждёт длительный неоплачиваемый отпуск. Или такое же увольнение.

Мы смотрели друг на друга. И в этой тишине не было страха перед будущим. Было понимание. Мы сожгли мосты в наших старых жизнях. Сделали это вместе. И теперь у нас была только одна карта на двоих. Друг друга.
— Значит, мы оба безработные, — сказал я, и уголки губ дрогнули в улыбке.
— С серьёзными производственными травмами, — кивнула она, её взгляд скользнул по моей повязке.
— И с дорогим вкусом в украшениях, — добавил я, поднимая нашу сплетённые руки.

Она рассмеялась тихо, и это был самый прекрасный звук, который я слышал за всю свою жизнь.
— Что будем делать? — спросила она.
— Сначала — чтобы меня выписали из этой проклятой палаты, — сказал я. — Потом... у меня есть домик в Умбрии. Тот самый, недалеко от разорённой мануфактуры дяди. Там тихо. Там можно... оправиться. И подумать.

— Вместе? — спросила она, и в её голосе прозвучала та самая уязвимость, что была в её взгляде, когда она спрашивала, цела ли я.
— Только вместе, — подтвердил я, сжимая её пальцы так сильно, как только мог в своём состоянии. — Мышонок, я прошёл через ад, чтобы вернуть тебя к звёздам. Не собираюсь отпускать теперь.

Она наклонилась и прижалась губами к моим костяшкам, прямо над ободком кольца.
— Хорошо, — прошептала она. — Тогда я остаюсь.

Медсестра, заглянувшая в этот момент, увидела, наверное, странную картину: избитого агента и его измученную напарницу, сидящих в полутьме и смотрящих друг на друга так, будто только что подписали самый важный контракт в своей жизни. И держащихся за руки так крепко, будто больше ничего в мире не существовало. А может, так оно и было.