Пирс для двоих

his

Сознание вернулось не сразу. Сначала это был не свет и не звук. Это была боль. Тупая, раскалённая, пульсирующая точка в боку, от которой лучи агонии расходились по всему телу, сводя челюсти и заставляя каждый мускул сжиматься в судороге. Я пытался вдохнуть, и боль вонзилась в лёгкое, заставив меня подавиться беззвучным хрипом.

Затем — звуки. Низкий, ровный гул. Вибрация, пронизывающая всё тело. Мотор лодки. Значит, мы ушли. Хорошо.

Запахи. Солёная влага, машинное масло, и... её духи. Слабые, под слоем другого, тяжёлого, медного запаха. Крови. Моей.

Потом — тактильные ощущения. Я лежал на чём-то твёрдом, но неудобном, моя голова покоилась на чём-то мягком и тёплом. На её коленях. Её руки... одна лежала у меня на груди, другая — давила на рану. Давила сильно, отчаянно. Боль от этого давления была невероятной, но именно оно, я понимал сквозь туман, сдерживало жизнь внутри меня.

Я попытался открыть глаза. Ресницы слиплись. Мне удалось приоткрыть один глаз. Я увидел низкий потолок кабины, тусклый свет аварийной лампы. И её лицо. Оно было так близко. Бледное, в пятнах чужой крови — моей, наверное. Её глаза, широко раскрытые, смотрели куда-то в пространство, но были полны такой невыразимой муки, что моё собственное страдание на мгновение отступило.

Она что-то шептала. Беспрерывно. Я не мог разобрать слов, но тон был молитвенным, отчаянным. Её губы дрожали.

Я собрал все силы, чтобы пошевелить рукой. Та, что не была прижата к ране, лежала рядом. Я смог лишь слегка сдвинуть пальцы, коснувшись её ноги.

Она вздрогнула, как от удара током. Её взгляд упал на меня, сфокусировался.
— Данте? — её голос был хриплым шёпотом, полным невероятной надежды и страха.
Я попытался кивнуть, но не смог. Только слабо сжал её ногу пальцами. Я здесь.

Слёзы хлынули из её глаз, беззвучно, двумя быстрыми потоками. Она наклонилась ниже, её губы коснулись моего лба, моих век.
— Держись, — выдохнула она прямо мне в кожу. — Пожалуйста, держись. Мы почти приплыли. Альдо вызвал врача. Всё будет хорошо.

Её слова были полны такой непоколебимой веры, что мне захотелось ей верить. Но тьма уже снова накатывала по краям сознания. Боль была слишком сильной. Шок делал своё дело. Я чувствовал, как холод пробирается внутрь, к костям, несмотря на её тепло.

— «Ласточка»... — мне удалось выдавить одно слово, и оно прозвучало как предсмертный хрип.
— Мы на ней. Мы ушли. Бальони и Колонна в руках гвардии. Ты всё сделал, — она говорила быстро, чётко, как будто отчитываясь. Но голос её срывался. — Теперь твоя задача — просто дышать. Понимаешь? Просто дыши.

Дышать было больно. Каждый вдох — нож в бок. Но ради того, чтобы видеть её лицо, слышать её голос, я был готов дышать шипами.

Я почувствовал, как лодка меняет курс, замедляется. Услышал голоса, крики. Прибыли. Руки, чужие руки, осторожно, но решительно подхватили меня, перенесли с лодки на носилки. Её рука не отпускала мою, пока физически это было возможно. Потом её пальцы выскользнули из моих.

— С ним! — услышал я её голос, уже не дрожащий, а твёрдый, как сталь. — Я еду с ним!

Затем — движение, тряска, мигающий свет фонарей сквозь закрытые веки, сдавленные голоса. Потом — резкий, чистый запах антисептика и анестезии. Последнее, что я запомнил перед тем, как тьма поглотила меня полностью, — это её глаза, смотрящие на меня через окно реанимобиля. Полные страха, но и полные такой силы, что я понял: пока она смотрит на меня так, я не имею права уйти. Я должен вернуться. Ради этих глаз. Ради неё.

И я позволил анестезии утащить себя в небытие, но уже не с чувством поражения. С обещанием. Обещанием вернуться к своему мышонку.

her

Белая стена. Слишком белая. Слишком чистая. Она резала глаза после ночной грязи, крови и тумана. Я сидела на пластиковом стуле в пустом, безликом коридоре частной клиники, куда нас доставили. Моя одежда была в бурых пятнах, руки — до локтей в засохшей крови. Его крови. Я смотрела на свои ладони и не могла отвести взгляд. Это был самый страшный отчёт в моей жизни. Отчёт о том, как я его не уберегла.

Врач, пожилой, с усталыми глазами за толстыми стёклами очков, вышел уже через двадцать минут после того, как закрылись двери операционной. Эти двадцать минут длились вечность.
— Синьорина?
Я вскочила так резко, что стул отъехал назад с противным скрипом.
— Жив, — сказал врач прежде, чем я успела спросить. Это одно слово сняло с моих плеч гирю, под которой я могла рухнуть. — Нож прошёл опасно близко к артерии и задел часть кишечника. Мы всё ушили. Сепсиса, надеюсь, удастся избежать, колотые раны от ножа — вещь коварная. Потеря крови значительная, но не критическая. Шок, конечно. Сейчас он под наркозом.

Я кивнула, глотая ком в горле. Слова «кишечник», «сепсис», «шок» отскакивали от сознания, не задерживаясь. Главное — «жив».
— Когда... когда я могу его увидеть?
— Когда выйдете из-под наркоза. Через несколько часов. Он будет в палате интенсивной терапии, но стабилен. — Врач посмотрел на мои руки. — Вам нужно отмыться. И, возможно, успокоительное.
— Спасибо, — сказала я автоматически. Успокоительное мне было не нужно. Мне нужен был он. Живой и целый.

Я нашла уборную, отдраивала руки до красноты, пока мыльная пена не перестала окрашиваться в розовый цвет. Его кровь сошла с кожи, но осталась где-то глубже, въелась. Я смотрела в зеркало на своё бледное, искажённое лицо с тёмными кругами под глазами. Я выглядела как призрак. Но внутри горел огонь. Он был жив. Это меняло всё.

Альдо ждал меня у выхода из клиники, куря вполоборота к зданию. Он кивнул мне.
— Как он?
— Жив. Операция прошла, — сказала я, и голос мой звучал чужо.
Альдо выдохнул клубы дыма с явным облегчением.
— Слава богу. Полиция и финансовая гвардия ликвидировали всю группу на пирсе. Бальони задержан, Колонна тоже, Витторио ранен, но в руках властей. Доктор Шмидт поёт, как канарейка, надеясь на защиту. Ваши данные и наши свидетельства — железные. Это полный разгром, синьорина.

Это была победа. Та самая, к которой мы шли. Но она не приносила никакой радости. Только холодное удовлетворение. Сделанное дело.
— Спасибо, Альдо. За всё.
— Не за что, — он потушил сигарету. — Он мне как брат. Скажите ему... скажите, что я зайду, когда можно будет. И... — он запнулся, — вы держались молодцом там, на пирсе. Он выбрал себе пару не из слабых.

Он ушёл. Я вернулась в коридор, к той же белой стене. Часы тянулись мучительно медленно. Я не могла есть, не могла думать ни о чём, кроме того, что происходит за той дверью. Я мысленно перебирала все наши разговоры, все его глупые шутки, его «мышонок», его тёплые руки. И тот ужасный момент, когда нож вошёл в его тело. Я снова и снова прокручивала этот момент, ища, что я могла сделать иначе. Но анализ не приносил утешения. Только боль.

Через четыре часа та же медсестра, что помогала врачу, выглянула в коридор.
— Синьорина Феррари? Он приходит в себя. Можно, но ненадолго. И он будет очень слаб.

Я вошла в палату. Она была полутемной, тихой, гудела аппаратура. И он лежал на койке, бледный, как простыни, с трубками и датчиками. Глаза были закрыты. Сердце сжалось. Но потом он пошевелил веком и медленно открыл глаза. Они были туманными, без фокуса, но узнали меня. В уголке его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку.

Я подошла, осторожно взяла его руку — ту, что была свободна от капельницы. Его пальцы были холодными. Я согревала их в своих ладонях.
— Привет, — прошептала я.
Он сглотнул, попытался что-то сказать, но получился только хрип.
— Не говори, — сказала я быстро. — Всё в порядке. Операция прошла успешно. Бальони и Колонна арестованы. Мы выиграли.

Он закрыл глаза, кивнул почти незаметно. Потом снова открыл и посмотрел на меня. В его взгляде не было боли или страха. Было глубокое, бездонное облегчение. И вопрос.
— Ты... цела? — выдавил он хриплым шёпотом.
Слёзы снова навернулись мне на глаза, но на этот раз от чего-то тёплого и щемящего.
— Цела. Благодаря тебе.
— Не... благодаря... — он выдохнул, и его веки снова начали слипаться. Наркоз ещё не отпускал до конца. — Вместе...

Его рука слабо сжала мою в последнем усилии, и затем он снова погрузился в сон. Но на этот раз это был не шоковый беспамятство, а просто глубокий, исцеляющий сон.

Я просидела рядом, держа его руку, пока медсестра не попросила меня выйти, чтобы они могли провести процедуры. Я вышла в коридор, но теперь белая стена не казалась такой враждебной. Он был там. Он боролся. И он спрашивал, цела ли я.

Я достала из кармана своё кольцо — то самое, «обручальное». Надела его. Оно сидело на пальце по-другому. Теперь это был не реквизит. Это был символ. Символ выстраданной победы. И обещания. Обещания того «после», которое теперь, наконец, могло наступить. После того как он выздоровеет. После того как мы разберёмся с последствиями. После того как я научусь жить с этим новым, всепоглощающим чувством, которое больше не было хаосом, а стало самой важной, самой упорядоченной истиной в моей жизни. Его имя было Данте. И он был мой.