Глава XIV Отвращение
– Что ты наделала?!
Мираса трясло от пульсирующего в груди страха и парализующей беспомощности. Они терзали душу, вздымались из её глубин, сотрясая его безмерной силой. Мужчина злобно схватил Беатрис, что сидела на мёртвом теле, за волосы, и дёрнул её на себя. Она вскрикнула от боли, попыталась отбиться, но быстро прекратила всяческие попытки. «Она виновата. Во всём виновата!» – невозможность взять вину на себя пробудила в нём лютый гнев. Вампир оскалился и отшвырнул девушку от себя, так, что она рухнула на пол. Мирас тем временем склонился над Пеги, и на него налетел мучительный приступ тошноты и болезненной жажды. Изувеченное до неузнаваемости лицо с вытекшими глазами... вампир, тот, кого уже не один век называли монстром, с ужасом обернулся на Беатрис, что не отрывала лица от пола, и прошипел дрожащим от ярости голосом:
– Ты – монстр! – он поднялся на ноги и сделал пару шагов в её направлении. – Что ты такое?!
Он увидел, как судорожно Беатрис сжала руки в кулаки. Видел, как подрагивало её тело.
– Смотри на меня! – рявкнул Мирас, и вместе с голосом всколыхнулся новый приступ гнева.
Беатрис медленно подняла голову. Она была бледна, глаза выражали неподдельный ужас. Она не хотела быть здесь. Не хотела смотреть ни на него, ни на свою жертву. Грудь тяжело вздымалась и опускалась, как будто несла в себе тяжкий груз. Вампир прорычал что-то нечленораздельное и, в момент сократив расстояние между собой и убийцей, сжал её щёки рукой.
– Я задал тебе вопрос. Говори!
– Я не знаю, как это произошло... я уже говорила! На меня что-то находит, я не могу себя контролировать, Мирас! Я не хотела её убивать, но чувствовала, что... я предупреждала, бездна тебя дери, я говорила, что мне нужно выйти! Это ты во всём виноват! Ты обещал мне, что этого не случится!
– Ты винишь в этом меня? Я никогда не уродовал трупы! Никогда не бросался на них с такой кровожадностью, хотя я, мать его, вампир!
Беатрис дёрнула головой, освобождаясь из его хватки, однако реакции мужчины, казалось, неимоверно обострились: он обхватил рукой тонкую шею и сжал, едва контролируя желание прикончить её на месте.
– Не сможешь, – прохрипела девушка, даже не пытаясь сопротивляться. – Я всё равно воскресну.
– А если я тебя расчленю, тоже воскреснешь?
– Попробуй, – ответила она с угрозой.
Её взгляд стал неуловимо другим, в памяти Мираса мгновенно вспыхнула их непонятная стычка в лесу. Впрочем, подумать он не успел, потому что Беатрис резко ударила его кулаком в лицо. Удар был настолько сильный, что он дезориентировался. Это продлилось не больше трёх секунд, однако девушке хватило времени, чтобы оттолкнуть вампира от себя и напасть в следующее мгновение. Он нанёс удар куда-то в живот, однако, несмотря на то, что у Беатрис перехватило дыхание, она села на него сверху и изо всей силы прижала к полу. Она открыла рот, чтобы сказать что-то, но Мирас не собирался слушать – одним мощным толчком он свалил её с себя и, схватив за длинные волосы, потянул к Пеги. Вампир грубо, с разъярённым отчаянием швырнул её прямо на труп и сжал за плечи.
– Смотри на неё. Смотри на то, что ты сделала! – безжалостно говорил он. – Ты говорила, что «слышишь» кровь. Раз запорола, давай, получай свои ответы!
– Это не так работает...
– Плевать я хотел, как это работает! Если не сделаешь это, я сделаю так, чтобы ты молила о смерти, поняла?!
Беатрис замерла и, судя по всему, постаралась выполнить требование вампира. Она коснулась обезображенного лица, пачкая руки в крови. Мирас не выдержал. Он отпустил девушку и отошёл подальше, не в силах вынести сладостный аромат крови. «Я не могу пить из Пеги. Мы были друзьями!» – сказал он самому себе, сопротивляясь настойчивой жажде. Беатрис тем временем тяжело вздохнула и повернула к нему своё лицо, испещрённое ссадинами и тонкими струйками крови, что огибали черты от лба и носа до подбородка.
– Не могу. Она знала, что умрёт и была готова к этому.
– Что за чушь ты несёшь? – прорычал Мирас.
– Это правда, – неестественно умиротворённо ответила Беатрис, как будто и сама прониклась предсмертным спокойствием своей жертвы. – Я больше ничего не могу сказать, не чувствую...
– Ты совершенно... бесполезна! – Он судорожно выдохнул и нервно провёл руками по лицу. – Ты всё испортила. Мы могли узнать, кто ты такая, но вместо этого ты убила Пеги! За что? Просто так? Что тобой двигает? А знаешь, мне плевать! – вампир махнул рукой. – Ты убийца. И если я убиваю из нужды, чтобы выжить, то ты делаешь это только потому, что тебе нравится! Ведь так? Я помню твои глаза, когда ты пыталась убить меня.
– Если я такая хладнокровная убийца, то почему не убила тебя в лесу? Зачем мне ждать, бороться с собой, чтобы убить старуху, которую я увидела сегодня впервые в жизни? – Беатрис нахмурилась. – Это делаю я, но не я... Боги, как это объяснить?
Мирас старался не смотреть на труп, но он чувствовал запах вытекающей крови. Ощущал этот пленительный вкус на языке и ещё более чарующее состояние притупленного голода. Состояние чистого сознания, когда он может думать о чём-то другом, когда не болеет собственным выживанием.
– Я не хочу с тобой говорить. Выйди отсюда, – сказал он тише, усталым голосом.
– Убивать не будешь?
Он не ответил – только посмотрел на неё с оголённой ненавистью. Девушка не стала язвить – она вышла из комнаты, оставив вампира наедине с собой и собственным мучительным соблазном. Он подошёл к Пеги, чувствуя свою беспомощность. О какой воле может идти речь, если изнутри тебя съедает вечный голод? Жажда, которой нет конца, самое настоящее олицетворение алчности. Мирас опустился на колени перед трупом, чувствуя подкатывающую к горлу тошноту. Нет, его тошнило вовсе не от изуродованного лица, не от той жестокости, которую выплеснула в мир Беатрис. Его тошнило от себя. Тошнило от ненависти, в которой он и без того захлёбывался каждый новый день. Жалкое существование, далёкое от настоящей жизни. Воспалённое сознание разрывало от множества противоречий. Человечность, которую он пытался сохранить изо всех сил, была единственной ценностью для него. Единственным напоминанием об утерянной жизни, по которой он скорбел всем сердцем. Жить этими воспоминаниями, лелеять прошедшее, давно умершее, чтобы не потерять волю... к чему? Зачем влачить подобное существование, зачем презирать и ненавидеть себя? Страх. Столь слабое когда-то чувство разрослось после его смерти, захватило всю личность, разум и душу. Нет ничего страшнее осознания, что когда-нибудь ты закроешь глаза и не откроешь их снова. Осознание, что всё конечно – действует уничтожающе. Но разве не страшнее понимать, что этот момент никогда не наступит? Что ты бесконечно будешь ходить по земле, бесконечно бояться и презирать самого себя? Мирас закрыл лицо руками. Дёсна охватил зуд, а желудок буквально парализовало от бездонной боли. Зарычав, подобно дикому зверю, вампир вонзил клыки в ещё тёплую кожу Пеги. «Ей больше не нужна эта кровь, а для меня она жизненно необходима» – попытался убедить себя Мирас. Тщетно.
Глоток. Тошнота возросла вместе с воспоминаниями. Перед плотно закрытыми глазами проносились навязчивые образы их дружбы с Пеги, её лицо – живое, меняющееся с годами. Но глаза её никогда не старели, в них всегда читался живой блеск. До самого конца.
Глоток. Отвращение к себе атаковало рассудок, Мирас ненавидел то, кем его сделал Мастер. Если на всё воля Богов, то какой же из них так поиздевался над его судьбой? «В жизни не бывает случайностей» – эти слова не давали вампиру покоя.
Глоток. Слёзы предательски навернулись на глаза. Горло сжалось, будто что-то человеческое боролось с животной, голодной сутью, но последняя была непоколебима. Организм требовал насыщения вне зависимости от моральных принципов. Принципы... Мирас сказал бы «моральная необходимость», потому что без неё человек не в состоянии жить как человек.
Глоток. Но ведь именно эта «моральная необходимость» мешает ему смириться со своим новым существованием. Она делает её существованием, не позволяет стать жизнью! Другой, новой, кардинально отличающейся от старой... Страх. Извечный страх, смешанный с голодом, настолько слившийся с ним, что Мирас больше не мог представить себя без этих составляющих. Переступить грань, переродиться, как требует от него Мастер... Освободиться от страха, оставить его вместе с человечностью, за которую он держится из последних сил. Но то, что он делает сейчас, то, что он чуть не сделал с Беатрис!
Мирас отпустил мёртвое тело и вытер кровь краем рукава. Воспоминания о Беатрис и свидетельство её преступления душили неутихающей яростью. Расстроенный разум крутил самые страшные картины, в которых вампир исполнил своё обещание расчленить девушку. Мирас сжал голову руками, едва выдерживая напор страхов и сомнений, претендующих отобрать у него мораль, толкающих в распахнутые объятия животной тьмы и забытия. «Я не могу. Что от меня останется? Это хуже смерти, хуже всего, что я только могу вообразить!».
Мужчина прислонился к тонкой ножке стола, истощённый своим бессилием. «Да что я вообще могу изменить? Бегу в прошлое, потому что страшусь будущего. Я уже давно не живу. Жить можно только в настоящем моменте, а не в вечном побеге от самого себя. И вот где я нахожусь. Не смог уйти, не смог оставить тело Пеги. Не смог остановить Беатрис. Я – безвольное животное, которому пора покончить с этим. Покончить с жаждой, покончить с прогнившей душой» – твёрдо решил он. Поднявшись на подкашивающихся ногах, мужчина дошёл до окна и судорожно вцепился пальцами в плотные занавески. Тело сопротивлялось воле. Мышцы Мираса мгновенно свело параличом, препятствуя всякому движению. Но вампир был упрямее собственного тела – он резким движением дёрнул занавески в сторону. Солнечный свет ударил по коже, и та моментально вспыхнула. Мирас закричал от боли и отпрянул в тень, чем вызвал очередной приступ свирепой ярости. Лицо его исказилось от отчаянного стремления преодолеть себя, переломить всё своё естество, чтобы броситься в объятия столь яркой, огненной смерти. Дверь за спиной открылась, и вампир услышал испуганный голос Беатрис:
– Мирас, стой!
Шаг – и он охвачен солнечным светом, приносящим не только безмерную боль телу, но и очищение душе.