ГЛАВА 4: ЯД ЗА УЖИНОМ.

Официальный ужин, на котором Аркадий Петрович должен был представить Киру как свою будущую супругу, был назначен на субботу. Всю предыдущую неделю в их огромной, обычно тихой квартире царила нервозная, вымученная активность. Приезжала команда клинеров, отдраивая до блеска и так сияющие поверхности. Повар, обычно появлявшийся лишь для приготовления ужинов, теперь пропал на кухне с утра, разрабатывая меню из семи перемен. В воздухе витал запах дорогих цветов — белые лилии и каллы, которые отец заказал специально, — их тяжёлый, дурманящий аромат смешивался с запахом полироли и тревоги.

Марк с утра заперся в своей комнате, пытаясь читать учебник по экономике, но буквы расплывались перед глазами в бессмысленную кашу. Он слышал, как за дверью снуют люди, слышал низкий голос отца, отдающего распоряжения, и его собственное сердце билось с такой силой, что, казалось, его стук эхом отдаётся в тишине комнаты. Он представлял себе её лицо за этим столом. Лицо предательницы. Лицо той, которая говорила с ним о правде и топорах, а теперь собиралась стать женой его отца.

Она пришла ровно в восемь, как и было оговорено. Дверь открыл отец лично, что было знаком высшего внимания. И снова Марк увидел её преображённой. То же тёмно-синее платье из театра, но теперь на шее сверкала тонкая золотая цепочка с небольшим, но безупречным бриллиантом — подарок отца, как он позже узнает. Её макияж был безупречен, волосы уложены в сложную, но элегантную причёску. Она была бледна, и эта бледность сквозь слой тонального крема придавала её лицу вид изысканной фарфоровой статуэтки — красивой, холодной и безжизненной.

Ужин стал для Марка кошмаром в замедленной съёмке. Аркадий Петрович сиял холодным, удовлетворённым светом победителя, нашедшего редкий трофей. Он говорил. Говорил о планах: о скромной, но изящной свадьбе через полгода, сразу после выпускных Марка; о том, как замечательно, что Кира, с её безупречным гуманитарным образованием, сможет помочь Марку с мотивационным письмом и интервью в университеты; о том, как они все вместе поедут в Бостон выбирать кампус, и Кира своим тонким вкусом поможет с оформлением будущей квартиры сына. Он выстраивал перед ними картину идеального, безупречного будущего, как архитектор — макет из стекла, стали и семейного благополучия. Каждое слово было кирпичиком в этой конструкции.

Марк молча ковырял вилкой изысканное филе, чувствуя, как каждый звук отцовского голоса вбивает в его сознание новый гвоздь отчаяния и ярости. Кира сидела с опущенными глазами, изредка поднимая их, чтобы кивнуть или произнести односложное «да, конечно», «это было бы чудесно», «спасибо, Аркадий». Она напоминала красивую, дорогую куклу, у которой вдруг обнаружили заводной ключик, и теперь она была вынуждена играть свою роль в спектакле, режиссёром которого не была.

Когда, наконец, десерт — изящные эклеры с золотой пыльцой — был съеден, а отец извинился и ушёл в кабинет ответить на «срочный, нельзя отложить» звонок из Цюриха, они остались вдвоём в огромной, внезапно оглушительно тихой столовой. Свет от массивной хрустальной люстры мягко падал на скатерть, серебряные приборы и два оставшихся бокала. Тишина была густой, тяжёлой, как сироп.

Марк отодвинул свой бокал с лёгким звоном.
— Ну что, — сказал он, не поднимая на неё глаз, и его голос прозвучал странно хрипло, сдавленно. — Поздравляю с удачной сделкой, Кира Денисовна. Или уже можно просто Кира? Всё-таки скоро семья. Почти родственники.

Она вздрогнула, но не ответила, делая вид, что смотрит на узор на скатерти.
— Сколько? — продолжил он, и теперь в его голосе зазвенела откровенная, не скрываемая больше злоба. — Сколько стоит роль идеальной, интеллигентной жены для такого мужчины, как мой отец? Он уже выдал тебе прейскурант? Сумма за улыбку? Сумма за умное замечание в разговоре с его партнёрами? Сумма за готовность слушать его бесконечные монологи о биржевых индексах? Или... — он сделал паузу, давая словам набрать ядовитую силу, — или трахаться с богатым стариком входит в базовый, предоплаченный пакет услуг, и ты уже просто отрабатываешь аванс?

Фарфоровая рюмка для воды, из которой она только что отпила, со звонким, чистым звуком упала на стол, покатилась, но, к счастью, не разбилась, остановившись о серебряную подставку для ножа. Она подняла на него глаза, и в них, наконец, вспыхнул огонь — не страха, а глубокой, оскорблённой ярости и боли.
— Ты... ты омерзителен. Ты не имеешь права...
— Я имею все права! — он резко встал, опрокинув свой стул с грохотом, и навис над столом, упираясь в него ладонями. — Я имею право знать, какая шлюха теперь будет жить в моём доме! Дышать моим воздухом! Я верил тебе! Я, как последний идиот, думал, что ты другая! Что там, на уроках, ты говоришь какую-то правду! А ты просто играла роль! Готовила почву! Искала лоха побогаче и поодиночее! И нашла! Поздравляю! Браво!

Он кричал, не слыша себя, выплёскивая наружу всю боль, разочарование, ярость подростка, мир которого только что перевернули с ног на голову самым циничным образом. Он ждал, что она расплачется, убежит, наконец, закричит в ответ, выгонит его, позовёт отца. Но она сделала худшее, что только можно было сделать. Она просто сидела и смотрела на него. И в её взгляде, помимо гнева и стыда, было что-то невыносимое — глубокая, бездонная жалость. Не к себе. К нему. Как будто она видела перед собой не агрессора, а раненого зверька, который кусается от страха.

Когда он выдохся, стоя посреди столовой с поднятыми кулаками и тяжёлым дыханием, она сказала. Тихо. Чётко. Отчеканивая каждое слово, как гвозди в крышку гроба его иллюзий.
— Я тебе ничего не должна, Марк. Никаких объяснений. И надежду тебе я не давала. Ты её сам выдумал. Создал в своей голове образ, спроецировал на меня все свои несбывшиеся мечты о чём-то настоящем, а теперь злишься, что я не соответствую этой картинке. Потому что это легко — сделать из меня идеал, а потом с наслаждением разбить его, когда он не оправдывает твоих фантазий. Потому что гораздо, гораздо легче ненавидеть меня, чем признать простую вещь: у тебя просто не хватает духу взбунтоваться против отца по-настоящему. Я — просто удобный громоотвод для твоего страха и твоего бессилия. Больше ничего.

Она встала, поправила платье, которое и так сидело безупречно, и, не сказав больше ни слова, вышла из столовой. Её шаги по паркету были тихими, ровными. Она не бежала. Она ушла. Оставив его одного среди осколков его же истерики, запаха несъеденного десерта и тяжёлого аромата лилий. Её слова, холодные и точные, как скальпель патологоанатома, вскрыли нарыв его души, но не принесли облегчения. Они лишь показали ему дно, страшную, неприкрытую правду о нём самом. И это было невыносимее любой пощёчины. Он остался стоять в опустевшей, сияющей чистотою комнате, и чувствовал, как внутри него что-то окончательно и бесповоротно ломается, превращаясь в острые, ядовитые осколки.

Ох уж этот ужин... Марк снова стал прежним , стал грубить, наговорил ей гадостей, что думаете по этому поводу?