ГЛАВА 5: ТАНЕЦ НА ЛЕЗВИИ. ПРИКОСНОВЕНИЯ, КОТОРЫЕ ОБЖИГАЮТ

После того ужина Кира официально переехала в их квартиру. Её вещи — скромный чемодан и несколько коробок с книгами — заняли место в гардеробной, соседней со спальней отца. Её присутствие стало постоянным, тихим, как тень, но от этого ещё более ощутимым. Аркадий Петрович был на седьмом небе. Он заказывал для неё одежду от кутюр, украшения, водил на вернисажи и в оперу, демонстрируя своё новое приобретение свету. Марк наблюдал за этим со стороны, и его ярость, лишённая выхода после её леденящей отповеди, медленно, но верно перерождалась. Она мутировала из горячего, бурлящего потока в нечто более холодное, плотное и куда более опасное — в навязчивую, токсичную идею.

Они почти не разговаривали при отце. Но их молчание было красноречивее любых слов. Оно висело в воздухе густым, электрическим туманом. Он ловил её взгляды, украдкой брошенные на него через стол — полные укора, усталости и чего-то ещё, чего он не мог расшифровать. Он подмечал, как она вздрагивает, когда он неожиданно входит в комнату, где она одна. Между ними возникло напряжение, которое можно было резать ножом, густое, тяжёлое, как перед летней грозой.

Марк вёл тонкую, изматывающую войну на истощение, где оружием стали не слова, а их отсутствие, взгляды и, самое главное, прикосновения. Он стал виртуозом «случайных» касаний.

Проходя мимо неё в узком коридоре кухни, когда она мыла посуду, он позволял своей руке, казалось бы, невзначай скользнуть по её талии, чувствуя под тонкой тканью блузки напряжение мышц, её мгновенное замирание. Когда они сидели за одним столом во время редких совместных завтраков, и она протягивала руку за солью, его пальцы на долю секунды накрывали её запястье — не сжимая, а просто фиксируя, и его большой палец проводил по тонкой, почти прозрачной коже на внутренней стороне, где отчётливо пульсировала синяя жилка. Каждое такое касание было подобно удару слабого, но болезненного тока — короткому, обжигающему, оставляющему после себя нестерпимое, долгое жжение под кожей. Она вздрагивала, отстранялась, делала шаг назад, её глаза на мгновение вспыхивали чем-то тёмным и опасным, но она никогда не кричала, не возмущалась вслух, не жаловалась отцу. Её молчаливое, стоическое принятие этих мучений он воспринимал не как покорность, а как вызов, как немое, но яростное согласие продолжать эту смертельно опасную игру.

Однажды вечером, за несколько дней до отъезда Аркадия Петровича в длительную командировку в Цюрих, Марк застал её в гостиной. Отец задержался на каком-то совещании. В огромной, погружённой в полумрак комнате горел лишь один напольный торшер, отбрасывающий тёплый, апельсиновый круг света на глубокое кожаное кресло у камина. В этом круге она и сидела, укутанная в большой шерстяной плед, хотя в квартире было тепло. Она читала, и свет лампы золотил изгиб её шеи, касался длинных ресниц, делал её обычно строгие черты мягче, уязвимее. Она казалась такой хрупкой, такой одинокой в этой пустыне роскоши, что у Марка сердце ёкнуло от неожиданной, острой боли.

Он замер в дверях, наблюдая за ней, и какое-то древнее, первобытное чувство собственности, смешанное с яростью от того, что она принадлежит (или скоро будет принадлежать) отцу, кольнуло его под рёбра.

— Опять про цену внутренней правды? — его голос прозвучал в тишине неожиданно громко, разрывая уютное заклинание.

Она вздрогнула, но не подняла глаз от книги, лишь пальцы её чуть сильнее сжали переплёт. Её поза стала ещё более закрытой.
— Уйди, Марк.
— Не могу. Мне интересно, что может быть настолько увлекательным в мире выдуманных страданий, чтобы ты забыла о бдительности в мире реальных.

Он не ушёл. Вместо этого он медленно, почти бесшумно, как хищник, ступающий по опавшим листьям, подошёл к креслу и встал так близко, что его колени почти касались её коленей, а он чувствовал исходящее от неё тепло и лёгкий, знакомый запах её шампуня, смешанный с запахом старой бумаги и шерсти пледа.
— Боишься остаться со мной наедине? — спросил он тихо, почти шёпотом, наклоняясь так, что его дыхание коснулось её волос. — Боишься, что твоя железная, выгодная «любовь к отцу» не выдержит простой проверки на прочность? Что если я тебя сейчас коснусь по-настоящему, не как мальчишка, а как мужчина, от всех этих красивых, правильных слов про тишину и надёжность не останется и следа?

— Мне противно от твоего присутствия, — выдохнула она, но её голос дрогнул, а взгляд всё ещё был прикован к невидимым строкам, которые она уже не видела.

— Врёшь, — прошептал он, и его губы оказались в сантиметре от её уха. Он вдохнул глубже запах её волос, позволил своему дыханию, тёплому и влажному, коснуться кожи у её виска. — Ты дышишь чаще. Видишь? Грудь поднимается и опускается вот так... — он кончиком указательного пальца, лёгким как перо, провёл в воздухе от её ключицы вниз, не касаясь тела, лишь ощущая излучаемое им тепло, магнитное поле её плоти. — И твоё сердце... оно бьётся прямо здесь, — его палец наконец коснулся кожи, лёгким, но неоспоримым нажатием указав на точку у основания её горла, где под тонкой кожей отчаянно, как у пойманной птицы, пульсировала жилка, выдавая её страх, её волнение, её невозможную, запретную, позорную реакцию на него. — Так громко, что я почти слышу его. Так быстро, что, кажется, вот-вот вырвется наружу.

Она замерла, абсолютно неподвижно, как животное, загипнотизированное взглядом змеи. Всё её тело превратилось в одну напряжённую, готовую лопнуть струну. Её пальцы вцепились в шерсть пледа так, что костяшки побелели.
— Если ты сейчас не отойдёшь... я закричу, — прошептала она, но в её голосе не было силы, только безвольная, детская, заведомо проигрышная угроза.

— Кричи, — парировал он так же тихо, его губы почти касались её мочки уха. — Кричи во весь голос. На весь дом. Папа не услышит. Он в своём офисе в деловом центре, за тридцать километров и несколько слоёв шумоизоляции отсюда. А если и услышит каким-то чудом, по какому-то магическому телефону... что ты ему скажешь? Что его взрослый, почти совершеннолетний сын подошёл к тебе слишком близко? Что он коснулся тебя? — Он снова провёл пальцем по её шее, на этот раз медленно, чувственно, от мочки уха до ключицы. — Он мне не поверит. Ни на секунду. Он поверит, что ты сама меня спровоцировала. Что ты, молодая, красивая женщина, скучающая в обществе пожилого, занятого жениха, намеренно, своим видом, своими полувзглядами, дразнила его сына-подростка. Ты же знаешь, как он мыслит, Кира. Для него люди делятся на активы и угрозы. И ты, после такого крика, моментально превратишься из перспективного актива в ненадёжную, опасную угрозу. Ты готова к этому? Готова лишить себя всего, ради чего, как ты говорила, и зашла в эту игру?

Он видел, как это понимание, холодное и безжалостное, медленно проникает в её сознание, как леденит её изнутри, парализует волю. Бессилие. Абсолютное, сокрушительное, унизительное бессилие. И под этим бессилием, в самых тёмных, потаённых глубинах её существа — что-то другое. Что-то тёмное, позорное, влажное и откликающееся на его наглость, на его власть, на эту порочную, извращённую близость. Она ненавидела его в этот момент. Но, Боже правый, как же она ненавидела! И эта ненависть была живой, жгучей, насыщенной кровью и страстью эмоцией.

Эти «случайные» касания... У меня у самой мурашки по коже, когда перечитываю эту главу. Кира пытается держать оборону, но её тело предаёт её. А Марк играет с огнём и, кажется, сам не понимает, во что это выльется. Напряжение нарастает — чувствуете его?