Сумасшествие голубых глаз

Глава 11

Первые три дня после разрыва прошли в странном, зыбком забытьи. Ева ходила на пары, репетировала до изнеможения, ложилась спать рано и просыпалась среди ночи от звона в ушах. Тишина. Вот что было самым странным. Ни звонков, ни сообщений, ни его внезапного появления за спиной. Абсолютная, оглушающая тишина со стороны Адама.

Но не со стороны мира.

Слухи разнелись быстрее пожара. «Она бросила капитана!», «Наверное, нашла кого-то из своих, танцоров», «Слышал, он на корпоративе орал, как резаный, и стену кулаком разбил». На неё смотрели с удвоенным интересом — то ли с жалостью, то ли с немым вопросом: «Как ты посмела?»

Даже Софа, обычно болтливая, вела себя осторожно.
— Ты уверена, что всё? — спросила она на третий день, наблюдая, как Ева механически перебирает салат.
— Да.
— А он... он не пытался?
— Нет.
— Странно. — Софа нахмурилась. — Это не похоже на него. Молчание.

Именно эта мысль не давала покоя и Еве. Она ждала бури. Штурма. Ультиматума. А получила ледяное молчание. Как будто она выдернула штепсель, и громоздкая, шумная машина под названием «Адам» просто разом остановилась.

На четвёртый день она столкнулась с ним лицом к лицу. В узком коридоре между спортивным и хореографическим корпусами. Он шёл навстречу с Гошей и ещё парнем из команды. Увидев её, Гоша что-то пробормотал и увёл товарища в боковую дверь, оставив их одних.

Адам остановился. Он выглядел... другим. Не растрёпанным или несчастным. Собранным. Опасным. На его правой руке красовался свежий, неуклюжий бинт. Его голубые глаза, встретившись с её зелёными, не вспыхнули ни гневом, ни болью. В них была плоская, ледяная пустота. Как поверхность озера в глухозимье.

— Привет, — сказал он ровным, безличным тоном.
— Привет, — выдавила она.
— Руку видел? — он поднял гипсованный кулак. — Результат твоего новогоднего настроения.

В его словах не было упрёка. Был констатация факта. От этого стало ещё страшнее.
— Мне жаль, — тихо сказала она.
— Не надо. — Он сделал шаг вперёд, и она инстинктивно отступила к стене. Он не приближался дальше, просто смотрел на неё сверху вниз. Его взгляд скользнул по её лицу, будто изучая незнакомца. — Я всё обдумал. Ты была права.

Она замерла, не веря своим ушам.
— Что?
— Ты была права, — повторил он, и в его пустых глазах что-то дрогнуло — словно трещина во льду. — Я был... неправ. Я загнал тебя в угол. За что прошу прощения.

Это было последнее, чего она ожидала. Извинения. От него.
— Адам...
— Но есть одно «но», — он перебил её, и его голос приобрёл лёгкий, знакомый металлический оттенок. — Ты сделала свой выбор. Ты ушла. И теперь у меня есть свой. Я тебя отпускаю.

Он сказал это так просто, будто говорил о чужой жизни.
— От... отпускаешь?
— Да. С сегодняшнего дня мы не знакомы. Ты — не моя девушка. Я — не твой... что бы я там ни был. Ты свободна. Полностью. Делай что хочешь. Носи какие платья хочешь. Улыбайся кому хочешь. — Он произнёс это без тени иронии, совершенно серьёзно. — Мои люди тебя больше не побеспокоят. Моё внимание — тоже.

Он кивнул, как деловому партнёру после коротких переговоров, и двинулся дальше по коридору. Прошёл мимо, не оглядываясь. От него пахло холодом и чем-то медицинским.

Ева стояла, прислонившись к стене, не в силах пошевелиться. Это была победа. Та самая, о которой она мечтала. Полная, безоговорочная свобода. Почему же внутри было так пусто и так больно, будто кто-то выжег всё дотла? Почему его ледяное спокойствие ранило сильнее, чем любая его ярость?

---

Мир без Адама оказался странным и разрозненным. Он держал слово. Он не звонил, не писал, не искал встреч. Он просто... исчез из её жизни. Но его отсутствие было таким же всеобъемлющим, как когда-то присутствие.

На игре «Метеора» она сидела на трибуне с Софой, но уже не как часть команды, а как зритель. Она видела его на льду. Он играл с холодной, почти механической яростью. Без улыбки, без привычного озорного огня в глазах. Он был машиной для забивания шайб и нанесения ударов. После победного гола он не ликовал, а просто постучал клюшкой по льду и укатил на замену. Ребята из команды обходили её стороной, кивая сдержанно, без прежней фамильярности. Она стала чужой.

Как-то раз в столовой она увидела, как он обедает с той самой блондинкой-первокурсницей, которая когда-то просила автограф на футболке. Девушка сидела, развалясь, смеялась громко, касалась его руки. Адам слушал, изредка кивая, с тем же пустым, вежливым выражением лица. Он не смотрел на Еву. Он будто действительно стёр её из своей реальности.

Именно это и было самым жестоким. Он не страдал на публику. Не пытался её вернуть. Он просто вычеркнул её. Как ошибочную запись. И эта мысль съедала её изнутри. Неужели всё, что было — вся эта буря страсти, ревности, боли — значило для него так мало? Неужели он мог просто... переключиться?

Её гордость не позволяла спрашивать, искать встреч. Она погрузилась в танцы с ещё большим фанатизмом. Но теперь в её движениях, всегда таких точных и выверенных, появилась новая нота — какая-то надломленная, отчаянная резкость. Хореограф похвалил её за «новую глубину», но она видела в зеркале лишь тень самой себя.

Однажды поздно вечером, возвращаясь с репетиции, она услышала за спиной знакомый смех. Группа хоккеистов вывалилась из бара через дорогу. Среди них был Адам. Он шёл, опираясь на плечо Гоши, явно выпивший. Он что-то громко рассказывал, и все смеялись. И вдруг его взгляд, скользя по улице, наткнулся на неё.

Они замерли по разные стороны пустынной ночной улицы. Свет фонаря падал между ними, как пропасть.

Он замолчал. Вся его компания тоже, понимая, кто перед ними. Гоша что-то тихо сказал, пытаясь его увести.

Но Адам не двинулся с места. Он просто смотрел на неё. И в его голубых глазах, наконец, появилось то, чего не было все эти дни — живая, невыносимая боль. Не ярость, не собственничество. Просто боль. Чистая, беззащитная, человеческая. Он смотрел на неё так, будто видел в последний раз.

Потом он резко развернулся, сказав что-то своим ребятам, и они, бросив на неё последние косые взгляды, ушли в темноту.

Ева стояла на месте, чувствуя, как по её щекам катятся предательские слёзы. Это был не тот Адам, который пытался её контролировать. Это был тот, которого она когда-то увидела на катке — ранимого, настоящего. И он был разбит. И она была разбита.

Она поняла страшную вещь. Свобода, за которую она так боролась, оказалась полной пепла и осколков того мира, который они построили вместе, каким бы токсичным он ни был. Она выиграла битву за независимость. Но теперь ей предстояло жить в тишине этого опустошённого поля, не зная, что страшнее — его безумная любовь или это ледяное, безмолвное прощание в его глазах.

Он отпустил её. И это было самое жестокое наказание из всех возможных. Потому что теперь ей оставалось только одной разгребать последствия того урагана, который назывался «сумасшествием голубых глаз». И конца этой работе не было видно.