Прошлое
Три сотни лет назад, на самой окраине юго-западных земель, где привычный мир постепенно перетекал в дикие, нехоженые территории, соседствовали два княжества, два полюса, две противоположности, которым было суждено стать единым целым. Первое называли в народе просто и мрачно - Княжество Тьмы. Оно простиралось там, где вековые ели смыкали свои кроны так плотно, что солнечный свет никогда не касался земли, где туманы стелились по низинам даже в полдень, а в тишине ночи можно было услышать дыхание самой Нави. Второе же княжество сияло контрастом на этом фоне. Официально оно именовалось Княжеством Солнца и Луны, но в народе, любящем меткие и красивые названия, его прозвали Златолуньем. И это имя как нельзя лучше отражало его суть: золото дневного светила и таинственное серебро ночного.
Правили в Златолунье князь Ярил и княгиня Юлиана. Союз, казалось бы, невозможный, но оттого и прекрасный. Князь Ярил был воплощением полуденного зноя. Высокий, широкоплечий, с гривой золотисто-русых волос, которые вечно растрепывал ветер, и глазами такого яркого, пронзительного зелёного цвета, что, глядя в них, люди невольно щурились, словно от солнца. Его смех разносился по терему раскатистым эхом, а поступь была твёрдой, уверенной, будто сама земля признавала в нём хозяина. Княгиня же Юлиана была его полной противоположностью - тихая, плавная, загадочная. Тёмные, как ночь, волосы струились по её плечам тяжёлым шёлком, кожа отливала благородной бледностью, напоминающей свет луны, а в глубине тёмных глаз, казалось, мерцали звёзды. Она редко повышала голос, но каждое её слово звучало с такой властной мягкостью, что ему внимали беспрекословно. В их семье царила удивительная гармония - дня и ночи, света и тени, силы и мудрости.
И была у них дочь, долгожданная и единственная, - княжна Маврона Яриловна. Девочка родилась поздней осенью, когда дни становятся особенно короткими, а ночи - длинными и звёздными. И с первых минут жизни в ней удивительным образом сплелись черты обоих родителей. Внешностью она пошла в мать, но с той яркой, солнечной печатью, что мог дать только отец.
Волосы её были чудом, которое не могло не привлекать взгляды. У самых корней они отливали глубокой, насыщенной чернотой, подобной безлунному небу, но чем дальше к концам, тем светлее становился этот цвет, переходя в благородный, серебристо-белый оттенок, словно иней, выпавший на чёрную землю. Когда Маврона шла, казалось, что за её спиной струится не просто коса, а сам лунный свет, переплетённый с ночью. Кожа её была светлой, с тем особенным, фарфоровым отливом, который так ценили в княгинях, но сквозь эту бледность всегда проступал лёгкий, едва уловимый румянец - словно отсвет далёкого, но всё же присутствующего в её крови солнечного тепла. Губы - пухлые, яркие, цвета спелой малины - выделялись на этом бледном лице, приковывая к себе внимание и обещая в будущем ту самую чувственную, чуть надменную красоту, от которой теряют голову княжичи и простые смертные.
Но самым удивительным в её облике были глаза. Огромные, в пол-лица, опушённые густыми чёрными ресницами, они горели ярким, изумрудным зелёным цветом. Это была зелень летней листвы, пробитой солнцем, зелень молодых побегов, тянущихся к свету. Это был взгляд отца, его душа, его солнечная суть, заключённая в загадочную, лунную оправу материнских черт. Глядя в эти глаза, невозможно было предугадать, чего ждать от княжны - холодной мудрости ночи или горячей вспышки дневного светила.
Характер Мавроны формировался под стать внешности. От матери она унаследовала глубокий, спокойный нрав, умение слушать и, что гораздо важнее, молчать, наблюдая и делая выводы. Она умела ждать, умела плести тонкие нити интриг, не привлекая к себе лишнего внимания. От отца же ей досталась вспыльчивость, неукротимая гордость и умение постоять за себя. В ней причудливо сочетались ледяное спокойствие и колкие, острые, как кинжал, слова, которые она могла метнуть в обидчика, даже не повышая голоса. Она была статной, держалась с врождённым чувством собственного достоинства, но в то же время в ней чувствовалась та самая порода, которая не прощает обид и умеет мстить - изощрённо, хладнокровно и неотвратимо. Это сочетание делало её фигурой сложной, но невероятно притягательной.
Магия её тоже была отражением двойственной природы. Впитав в себя силу обоих княжеств, она стала уникальной. Это была магия тьмы и луны - глубокая, тягучая, способная растворять, скрывать, усыплять бдительность. Но чтобы эта сила не вышла из-под контроля, чтобы сохранить равновесие в душе, в ней всегда присутствовала и частичка света - яркая, солнечная искра, доставшаяся от отца. Визуально же её магия выглядела завораживающе: серый, дымчатый туман, пронизанный тонкими, пульсирующими золотыми прожилками, - словно ночное небо, по которому текут реки солнечного света.
Маврона росла единственной дочерью, любимицей не только родителей, но и всего двора. Её баловали, ею восхищались, но и требовали с неё соответственно. Князь Ярил видел в ней продолжательницу его дел, наследницу солнечной власти. Княгиня Юлиана готовила её к роли правительницы, учила дипломатии, терпению и той особой женской мудрости, что сильнее любого меча. И, конечно, вопрос о будущем замужестве встал задолго до того, как девочка повзрослела. Соседнее Княжество Тьмы было не просто соседом - оно было частью их мира, их равновесия. И потому было решено, что Маврона станет женой княжича Владислава, наследника Тьмы. Этот союз должен был скрепить два княжества нерушимой связью, соединить день и ночь не только в легендах, но и на деле. Но это будет потом. А пока... пока мы познакомимся с маленькой Маврочкой - так ласково называли княжну приближённые няньки и мамки.
---
Часто, очень часто в наш терем наведывался друг родителей, князь Владимир - правитель соседнего Княжества Тьмы. Высокий, худощавый, с пронзительными тёмными глазами и вечной лёгкой усмешкой на тонких губах, он казался мне воплощением той самой тайны, которой окутаны его владения. Они с отцом и матерью могли часами сидеть в княжеской горнице, пить горячий взвар, есть пироги с капустой и о чём-то говорить, говорить, говорить. Мне, маленькой, их разговоры казались невероятно скучными. Ну о чём можно столько беседовать? О налогах? О границах? О каких-то там договорах? Скукотища! Иногда до меня долетали обрывки фраз: «леший забрёл не туда», «кикимора болотная совсем распоясалась», но и это не вызывало во мне интереса. Я предпочитала проводить время в своей светлице за игрушками или в саду, где уже вовсю цвели яблони.
И каждый раз, когда приезжал князь Владимир, он привозил с собой своего сына - Владислава. Или, как я его про себя называла, Владика. Противный мальчишка! Старше меня на два года, вечно с какой-то ехидной ухмылкой на лице. Он был похож на отца: такие же тёмные, как ночь, волосы, которые вечно падали ему на лоб. Но глаза... глаза у него были совершенно другими. Если у отца они были тёмными, глубокими, как омут, то у Влада они оказались ярко-голубыми, почти прозрачными, цвета весеннего неба или горного ручья. Эта странная, почти невозможная для наследника Тьмы голубизна всегда меня сбивала с толку. В них вечно плясали какие-то нехорошие, насмешливые огоньки, и от этого контраста - тёмных волос и светлых глаз - он казался ещё более чужим, ещё более непонятным. Я терпеть его не могла. С первой же нашей встречи, когда мне было лет пять, а ему семь, он дёрнул меня за косу, а потом скорчил такую рожу, что я разревелась. С тех пор война была объявлена.
Он постоянно ко мне цеплялся. То спрячет мою любимую куклу, то нарисует смешную рожицу на моём альбомном листе, то просто дразнится: «Маврона-ворона, кар-кар!». Ну а я, конечно, в долгу не оставалась. Могла подставить ему подножку, когда он проходил мимо, обозвать «Владиком-мокриком» или, если сильно разозлится, шепнуть пару слов магии, чтобы у него внезапно развязался лапоть. Я всегда говорила: «Он первый начал!». И это была чистая правда. Честное слово княжны!
Один такой день, когда мне уже стукнуло десять лет, врезался мне в память на всю жизнь. Князь Владимир снова приехал, и, как обычно, с Владом. Родители удалились в горницу решать свои важные взрослые дела, а нас, как всегда, отправили на прогулку. «Погуляйте, дети, подышите свежим воздухом, пока солнышко светит», - наставляла моя няня Агафья, поправляя на мне новый кафтан.
Этот кафтан я обожала. Папа привёз его из дальней поездки в стольный град. Тёмно-синего, густого, как ночное небо, сукна, он был расшит серебряной нитью - причудливыми узорами, напоминающими иней на окнах или лунные дорожки на воде. Воротник и рукава были оторочены мягким, пушистым мехом песца. Я чувствовала себя в нём настоящей княжной, красавицей писаной. Няни наперебой ахали: «Ой, Мавронушка, как же тебе к лицу! Прям царевна-лебедь! На прогулку выйдешь - все молодые княжичи попадают!». Мне было приятно, хоть я и не понимала, зачем им падать. Но послушалась - надела.
На улице была весна. Но весна коварная, северная. Снег уже сошёл, обнажив чёрную, мокрую землю, но солнышко грело ещё слабо, а ветер продувал насквозь. Кругом была слякоть, лужи и грязь. Мы с Владом пошли в сторону сада. Я старалась ступать аккуратно, приподнимая подол кафтана, чтобы не запачкать его серебряное шитьё.
- Ой, смотрите, наша царевна вырядилась, - тут же начал он. - Прямо как на бал собралась! Только вот балы-то по грязи не водят. Видать, на лягушек в болоте пойдёшь свататься?
Я гордо вскинула подбородок, стараясь не обращать на него внимания.
- А тебе, Владик, завидно, что твой кафтан серый и некрасивый? - парировала я. - Небось, из мешковины сшили?
- Мешковины? - фыркнул он, и его ярко-голубые глаза насмешливо блеснули. - Да я в таком кафтане на охоту хожу! А ты в своём парадном и двух шагов по грязи не сделаешь, сразу упадёшь мордой в лужу.
- Это я-то упаду? - во мне вскипело отцовское возмущение. - Да я...
Я не договорила. Влад, гадко ухмыльнувшись, сделал вид, что споткнулся, и с размаху толкнул меня в плечо. Я не удержала равновесия - лапоть скользнул по мокрой глине - и со всего маху плюхнулась прямо в огромную, холодную лужу, которую только что так старательно огибала.
Грязь брызнула во все стороны. Мой прекрасный, мой любимый кафтан! Тёмно-синее сукно мгновенно пропиталось ледяной водой, серебряное шитьё покрылось бурыми разводами, а мех на воротнике жалобно обвис и испачкался. Я замерла, сидя в этой луже, чувствуя, как холод проникает под одежду, и готовая разреветься от обиды и злости.
А Влад зашёлся в хохоте. Он ржал, как конь, схватившись за живот и тыча в меня пальцем.
- Ой, не могу! - заливался он. - Маврона-царевна! Лягушка-царевна! Прямо в грязь! Прямо в лужу! Ой, умру! Вот тебе и кафтан новый! Будет теперь лягушатам на портянки!
И тут я вспомнила мамин урок. «Если враг сильнее или ситуация безвыходная, - говорила она мне однажды, гладя по голове, - не показывай ему свою слабость напрямую. Сделай вид, что ты слаба. Стань жалкой. И тогда враг расслабится, подойдёт ближе. И вот тогда... тогда ты и нанеси удар».
Я замерла. Потом шмыгнула носом. Опустила голову, чтобы он не видел моих глаз. Плечи мои поникли. Я всхлипнула - сначала тихонько, потом громче. Всхлипы перешли в жалобный плач. Я закрыла лицо грязными руками и зарыдала в голос, по-настоящему, навзрыд.
Хохот Влада стих. Ему стало не по себе.
- Эй, - позвал он неуверенно. - Ты чего? Я же пошутил.
Я зарыдала ещё громче, ещё жалобнее, раскачиваясь из стороны в сторону в своей луже.
- Ну Маврона... - в его голосе послышалась растерянность. - Ну прости. Я не хотел. Давай руку, вставай.
Он протянул мне ладонь. Склонился ко мне, пытаясь заглянуть в лицо. И в этот момент, когда его рука оказалась совсем рядом, я вцепилась в неё мёртвой хваткой и, вложив в рывок всю свою десятилетнюю злость и обиду за испорченный кафтан, рванула его на себя, одновременно подставляя подножку.
Влад не удержался. С громким воплем он рухнул в ту же самую лужу, прямо рядом со мной, подняв новый фонтан грязной воды. Он сидел, ошарашенный, вытаращив глаза, по его лицу текла грязь, смешиваясь с волосами, и даже его небесно-голубые глаза на миг растерянно моргнули, не понимая, что произошло. А я хохотала. Заливисто, звонко, счастливо, глядя на его перекошенную от злости и изумления физиономию.
- Ну как тебе водичка, Владик? - сквозь смех выдавила я. - Освежает?
- Ты... ты... - задохнулся он от ярости. - Ты специально!
- А ты как думал? - я поднялась, отряхнула безнадёжно испорченный кафтан и, не оглядываясь, пошла к терему. - На первый раз прощаю. Но запомни, княжич: меня так просто не возьмёшь!
За спиной я слышала его злое сопение, и это было лучшей музыкой для моих ушей.
Так было всегда. Каждый его приезд превращался в поле битвы. Мы подшучивали друг над другом, издевались, ставили подножки, прятали вещи, дразнились. Но в этом противостоянии, в этой вечной войне, было что-то ещё. Какая-то странная, извращённая привязанность. Мы привыкли друг к другу. Мы знали все слабые места друг друга, все болевые точки. И, как это ни странно, нам это даже нравилось.
Шли годы. Мы взрослели. Мне исполнилось пятнадцать, ему - семнадцать. Детские игры и обзывательства сменились колкостями поострее, взглядами исподлобья и редкими, но ядовитыми диалогами. Мы оба понимали, к чему всё идёт. Свадьба. Наш союз был предрешён не нами, а волей родителей, политикой, судьбой двух княжеств. И это понимание висело в воздухе тяжёлым грузом.
Мы пытались наладить отношения. Честно пытались. Ради родителей, ради будущего, ради княжеств. Но характеры сталкивались лбами. Каждая наша мирная беседа заканчивалась если не ссорой, то напряжённым молчанием. Он задирал меня, я огрызалась. Он пытался командовать - я взрывалась. В конце концов, мы пришли к негласному договору: на людях мы ведём себя как подобает будущим супругам - вежливо, учтиво, даже с намёком на холодную симпатию. А наедине... наедине мы можем грызть друг другу глотки сколько душе угодно. Это устраивало обоих. Это была наша игра. Наша война, которая стала нашим миром.
Мне только что исполнилось двадцать лет. Свадьба была назначена на начало лета, когда природа расцветает, а дни становятся длинными и тёплыми. Готовились пышные торжества, шились наряды, съезжались гости со всех окрестных земель. Я готовилась стать княгиней Тьмы, соединить два княжества в одно, стать тем самым мостом между днём и ночью. И, как ни странно, я уже почти смирилась с этой мыслью. Почти.
А потом грянул гром.
Весенней ночью, когда все в тереме спали, случилось нападение. Тёмные силы, не те, что из Княжества Тьмы, а какие-то дикие, первозданные, прорвались сквозь заслоны. Я никогда не узнаю всех подробностей. Помню только крики, запах гари, вспышки чужой, враждебной магии. И родителей, которые заслонили меня собой. Отец, пылающий солнечным светом, мать, окутанная лунным серебром, они приняли на себя основной удар, давая мне время бежать, спасаться, выжить.
Я выжила. А они - нет.
Княжество Златолунье осиротело. Свадьбу отменили. Вместо свадебного платья я надела траурные одежды и встала во главе правления. Мне было двадцать, и на моих плечах лежала теперь судьба целого княжества, раздавленного горем и страхом. Княжество Тьмы, тоже потрясённое произошедшим, предложило помощь, но я отказалась. Я должна была справиться сама.
Влад - теперь уже не Владик-задира, а князь Владислав, правитель Тьмы - стал приходить ко мне не как жених, а как сосед и союзник. Он помогал советом, помогал силой, но между нами больше не было места для игр. Горе и ответственность стёрли все детские шрамы, оставив только глубокие, взрослые раны. Мы стали чужими, которых связывала лишь память о прошлом.
А потом Влад... сошёл с ума. Или не сошёл, а просто решил, что ему мало Тьмы. Он захотел подчинить себе весь мир. Весь сказочный мир. Наши княжества всегда были едины в своей политике, и я, следуя долгу, не могла отказать ему в поддержке. Я дала ему всё, что он просил - ресурсы, нейтралитет, молчаливое согласие. Но сама участвовать в этой безумной авантюре не стала. Я держалась в стороне, сохраняя нейтралитет, надеясь, что безумие пройдёт само собой.
Не прошло. Его поймали. Объединённые силы сказочного мира схватили князя Тьмы. У него не было магии, которой можно было бы лишить - он никогда ей не владел. Вместо этого у него был дар, доставшийся от предков: он умел менять облик, превращаться в кого угодно, принимать любое лицо, любой образ. Говорили, что где-то глубоко внутри у него хранится его истинное обличье - то самое, с тёмными волосами и ярко-голубыми глазами, которое я помнила с детства. Но в какой-то момент, в погоне за властью, в бесконечных играх с чужими лицами, он потерял его. Забыл, кто он на самом деле. Истинный облик стёрся, исчез, растворился в ворохе масок, которые он примерял на себя.
И теперь его просто заперли. Никто не знал, как наказать того, у кого нет магии, но кто может стать кем угодно. Никто не знал, как выглядит его настоящее лицо. Поэтому его заключили в темницу в мире людей, лишив возможности вредить, но оставив ему жизнь. Просто закрыли под замком, чтобы он больше никогда не смог выйти и снова начать свои игры. Справедливый суд? Возможно. Но в моём сердце не было торжества. Была только глухая, тянущая боль.
Я решила не оставаться в сказочном мире. Слишком много косых взглядов, слишком много вопросов, слишком много боли. Нужно было создать иллюзию, что я помогаю сказочному народу загладить вину своего бывшего жениха. Но на самом деле я просто хотела уйти. Спрятаться. Залечить раны.
Мой дом, мой терем в Златолунье, я оставила на верных управляющих. Правление передала доверенным лицам из княжеской думы. И ушла. В мир людей.
Я выбрала тихий, маленький городок с уютным, даже каким-то игрушечным названием - Мышкин. Маленькие деревянные домики, тихая река, запах сена и парного молока. Никто не знает, кто я на самом деле. Для местных я просто странная, молчаливая девушка, которая снимает небольшой домик на окраине. Я ни с кем не сближаюсь, никого не пускаю в свою душу.
Я пообещала Яге и Кощею, а также этому городку ничего плохого не делать. Но и хорошего не обещала. Меня здесь немного побаиваются - чувствуют инаковость, чужеродность. Но в целом жизнь течёт тихо и спокойно. Я научилась быть одна. Я почти научилась забывать.
Была. До одного момента.