Чужая территория
Утро началось с тишины. Но не с той мирной, обволакивающей тишины, которая бывает по выходным, когда солнечные лучи лениво ползут по одеялу. Это была звенящая, натянутая как струна тишина перед артиллерийским обстрелом.
Я проснулась за минуту до будильника. Первым делом мой взгляд упал на стену. Бетонная плита, оклеенная дешевыми обоями в блеклый цветочек, молчала. Но я знала: он там.
Вчерашний стук. Один короткий, глухой удар.
Мой мозг, привыкший анализировать всё до мелочей, разобрал этот звук на атомы. Что это было? "Спасибо"? "Спокойной ночи"? Или "Не расслабляйся"? Ваня Бессмертных был не из тех, кто пишет длинные сообщения или изливает душу. Его язык — это язык жестов, взглядов и недосказанности. И этот единственный стук значил больше, чем если бы он написал поэму.
Он принял мою шарлотку. Он принял перемирие. Но, как я скоро выяснила, перемирие с королем не означает безопасность от его свиты.
Я собиралась в школу медленно, словно солдат, надевающий доспехи перед битвой. Выбрала черные джинсы и объемный темно-синий свитер, в котором можно было спрятаться, как в раковине. Волосы заплела в тугую косу. Никаких распущенных локонов — в драке за них легко схватить.
Не то чтобы я планировала драться. Но инстинкт самосохранения, дремавший во мне годы благополучной жизни, теперь выл сиреной.
В школе было душно. Отопление включили на полную мощность, и запах старой краски, мела и сотен подростковых тел сгустился в плотный туман.
Первым уроком была алгебра. Контрольная работа.
Я вошла в класс, стараясь не поднимать глаз. Мое место на последней парте у окна пустовало, словно островок безопасности в море акул.
Ваня уже был там. Он сидел на своем привычном месте, закинув ноги на парту. Он что-то лениво листал в телефоне, не обращая внимания на окружающий хаос. Аня сидела перед ним, повернувшись вполоборота, и что-то щебетала, поглаживая его колено.
При моем появлении Аня замолчала. Она медленно повернула голову. Её взгляд прошелся по мне сканером — от ботинок до кончика косы. В этом взгляде не было вчерашней ярости или обиды за унижение на химии. Там было что-то хуже. Холодный расчет.
Она улыбнулась. Одними губами.
Я прошла мимо, глядя строго перед собой. Проходя мимо парты Вани, я почувствовала знакомый запах ментола. Он не поднял головы. Не шелохнулся. Но я заметила, как на секунду замер палец, скроллящий ленту новостей.
Он знал, что я здесь. Он чувствовал напряжение, висящее в воздухе. Но он соблюдал наш договор: «В школе мы никто».
Я села на свое место, достала ручку и тетрадку.
Учительница, строгая женщина с указкой, похожей на шпагу, раздала варианты.
— Тишина в классе! — скомандовала она. — Списывание карается расстрелом... то есть, двойкой в четверти. Бессмертных, убери телефон.
Ваня нехотя убрал гаджет в карман.
Задания были сложными для обычной школы, но для меня, прошедшей муштру в гимназии, они казались детским лепетом. Я решала уравнения механически, погруженная в свои мысли.
Иногда я бросала короткие взгляды влево. Ваня сидел, грызя колпачок ручки. Перед ним лежал чистый лист. Он не писал. Он просто смотрел в окно, туда, где серое небо давило на крыши панелек.
Мне захотелось помочь. Написать решение на клочке бумаги, скатать шарик и кинуть ему, как вчера сделали бы обычные одноклассники. Но я одернула себя.
«Три-два-четыре». Вчера он помог мне. Но он сказал: «Не привыкай». Если я сейчас помогу ему, я нарушу баланс. Я покажу, что мне не всё равно. А в его мире неравнодушие — это слабость.
В середине урока Аня вдруг подняла руку.
— Можно выйти?
— Иди, — буркнула учительница.
Аня встала. Проходя мимо моего ряда, она "случайно" задела мой рюкзак, стоявший на полу у парты. Он упал с глухим стуком. Из бокового кармана выкатился мой белый кейс от наушников и отлетел к середине прохода.
— Ой, прости, — сказала она громким, приторно-сладким голосом. — У тебя такие вещи... неустойчивые.
Класс хихикнул. Я молча встала, подняла рюкзак и кейс.
— Ничего, — ответила я, глядя ей в глаза. — Бывает.
Аня подмигнула мне и вышла из класса.
Я вернулась к контрольной, но сердце колотилось неровно. Это была разведка боем. Она проверяла мою реакцию.
Ваня всё так же смотрел в окно, словно ничего не слышал.
Настоящий кошмар начался на четвертом уроке. Физкультура.
Я ненавидела физкультуру в новой школе. Во-первых, форма. В гимназии у нас были стильные поло и шорты, здесь же каждый носил что горазд — от растянутых треников до брендовых лосин. Во-вторых, раздевалка. Тесное помещение, пропахшее потом и дезодорантами, где не было ни личного пространства, ни шкафчиков с замками. Вещи просто сваливали на скамейки.
Я переоделась в углу, стараясь не светить своим комплектом дорогого спортивного белья. Надела простые черные легинсы и футболку. Свои вещи — джинсы, свитер, рюкзак с беспроводными наушниками и скетчбуком — я аккуратно сложила стопкой, накрыв курткой.
— Эй, новенькая! — окликнула меня одна из подружек Ани, коренастая девица с пирсингом в носу. — Чего жмешься? Мы не кусаемся.
— Если только вы не привиты от бешенства, — буркнула я себе под нос, но промолчала.
В спортзале было холодно. Огромные окна были затянуты сеткой, пол покрыт стертой разметкой, а в воздухе стояла пыль.
Ваня был в черной майке, открывающей руки. Я впервые увидела его мышцы — не перекачанные, но жилистые, сухие. Он двигался по площадке с грацией хищника. Резкий прыжок, бросок — мяч с сухим хлопком влетел в корзину.
Он увидел меня. На долю секунды. Его взгляд скользнул по моим ногам в легинсах, поднялся к лицу и тут же отскочил, как мяч от щита. Он отвернулся к Коле, что-то крикнув ему.
— Строимся! — свистнул физрук, мужик с красным лицом и свистком на шее. — Девочки — волейбол. Мальчики — не мешайтесь.
Парни, довольные халявой, потянулись к дальней стене зала, где были свалены в кучу старые, потертые маты.
Ваня небрежно кинул один мат на другой, создавая импровизированный трон, и развалился на нем, закинув руки за голову. Коля и Сережа уселись рядом, прислонившись спинами к стене. С этой позиции Ване было видно всю площадку.
Нас разделили на команды. Конечно же, по закону подлости, я оказалась в команде против Ани.
Ke$ha — «Backstabber»
Игра началась.
Я не была спортсменкой, но в волейбол играть умела. Однако сегодня это была не игра. Это была охота.
Каждый раз, когда мяч оказывался у Ани, она била не на поле. Она била в меня.
Первый раз мяч просвистел у меня над ухом.
— Ауч, рука сорвалась! — крикнула она, улыбаясь.
Второй раз мяч ударил меня в плечо. Удар был сильным, кожа мгновенно заныла.
— Мирзоева, не спи! — рявкнул физрук. — Принимай мяч!
Я стиснула зубы. Я видела, что происходит. Аня специально целилась в меня, превращая игру в вышибалы. И самое страшное — парни на матах видели это. Они смеялись.
— Давай, Анька! Гаси её! — орал Сережа, хлопая ладонью по полу.
Я бросила взгляд на Ваню. Он не смеялся. Он сидел на своей груде матов, слегка подавшись вперед, и внимательно смотрел на площадку. Его лицо было непроницаемым, как маска.
«Сделай что-нибудь, — мысленно взмолилась я. — Ты же король. Останови это».
Но он молчал.
Очередная подача. Аня подпрыгнула у сетки. В её глазах горел злой азарт. Она вложила в удар всю свою ревность, всё унижение, которое испытала вчера.
Мяч пушечным ядром полетел мне прямо в лицо.
Я успела выставить руки, но поздно. Удар пришелся по запястьям и по касательной задел нос.
В глазах вспыхнули звезды. Я пошатнулась и упала на колени. Жесткий пол ободрал кожу. В носу стало горячо и мокро.
Свисток.
— Тайм-аут! — крикнул физрук.
Вокруг меня образовалась пустота. Никто из моей команды не подошел. Все смотрели на Аню. Аня стояла у сетки, крутя мяч в руках, и выглядела абсолютно довольной.
— Ой, — сказала она без тени сожаления. — Кажется, у кого-то нос слабоват для большого спорта.
Со стороны матов раздался свист.
Я подняла руку к лицу. На пальцах осталась кровь. Не много, но достаточно, чтобы почувствовать себя жалкой.
Я подняла глаза на маты.
Ваня резко встал.
Его руки были сжаты в кулаки так сильно, что вены вздулись. Он сделал шаг вперед, словно собирался выйти на площадку. Наши взгляды встретились.
В его зеленых глазах я увидела ярость. Но не на меня. На ситуацию. И... бессилие?
Он замер. Если он сейчас подойдет и поможет мне, он разрушит свою репутацию окончательно. Он покажет, что "мышь" для него что-то значит. И тогда Аня, и вся школа, сожрут меня с удвоенной силой, как только он отвернется.
Он понял это. И я поняла.
Он резко развернулся и, пнув крайний мат ногой со всей силы, направился к запасному выходу.
— Эй, Бессмертных, ты куда? — крикнул физрук.
— Курить, — бросил Ваня, не оборачиваясь, и вышел, хлопнув дверью.
Он сбежал. Оставил меня одну, истекающую кровью на полу, под смех его друзей.
В медпункте мне дали ватку с перекисью. Медсестра, равнодушная женщина в очках, сказала, что перелома нет, просто ушиб.
Я отсидела там минут двадцать, пока не прозвенел звонок с урока. Мне нужно было вернуться в раздевалку, забрать вещи и уйти из этого ада.
Раздевалка была пуста. Девочки уже ушли на перемену.
Я подошла к своему углу.
Моя куртка валялась на полу. Свитер был вывернут наизнанку. Рюкзак расстегнут.
Холод пробежал по спине.
Я подняла рюкзак. Внутри был хаос. Тетради смяты, ручки рассыпаны. Но главное...
Мой скетчбук. Моя душа, зашитая в картонную обложку.
Он лежал на скамейке, раскрытый.
Страницы были мокрыми. От них пахло чем-то сладким и липким — апельсиновым соком? Кто-то вылил целую банку сока прямо на мои рисунки.
Бумага вздулась. Акварель потекла, превращая пейзажи, портреты, наброски города в грязные, бурые пятна.
Я дрожащими руками перелистнула страницу.
Там был он. Рисунок, который я сделала вчера ночью по памяти. Ваня на балконе. Огонек сигареты, профиль, опущенные плечи.
Теперь поверх лица Вани жирным красным маркером было написано: «МЕЧТАЙ, УБОГАЯ». И нарисован схематичный член.
Это был конец.
Я медленно закрыла изуродованный альбом.
Внутри меня что-то щелкнуло. Тонкий хрустальный стержень, на котором держалась моя интеллигентность, воспитание и рациональность, треснул.
Я не плакала. Слез больше не было. Осталась только ледяная, кристально чистая пустота.
Я сложила вещи в рюкзак. Мокрый скетчбук тоже. Надела куртку, спрятала лицо в воротник.
Я вышла из школы, не глядя ни на кого. Прошла мимо охранника, мимо курящих старшеклассников на крыльце.
Дождь на улице усилился. Теперь это был настоящий ливень. Он бил по лицу, смывая остатки крови и грима, но не мог смыть грязь, которой меня сегодня облили.
Я шла домой, не включая музыку. Мне не нужна была музыка. В ушах стоял стук мяча и смех Ани.
Дома никого не было. Папа уехал на собеседование, мама, видимо, пошла в магазин.
Я бросила рюкзак в коридоре. Прошла в свою комнату, не разуваясь. Грязные следы ботинок оставались на потертом паркете, но мне было плевать.
Я подошла к стене. К той самой стене.
Я ударила по ней кулаком. Раз. Другой.
— Ненавижу, — прошептала я. — Ненавижу тебя. Ненавижу твой мир. Ненавижу твою трусость.
Костяшки заболели, но эта боль отрезвляла.
Я схватила скетчбук из рюкзака. Вышла на балкон.
Там было пусто и сыро. Ветер завывал, швыряя капли дождя на бетонный пол.
Три дня дождя — «Перезаряжай»
Я подошла к перегородке.
— Выходи! — крикнула я. — Я знаю, что ты там! Выходи, Бессмертных!
Тишина. Только шум дождя.
— Ты трус! — закричала я, срывая голос. Мне было плевать, что услышат соседи. — Ты жалкий трус! Ты сидел там и смотрел! Ты позволил ей это сделать!
Дверь соседнего балкона открылась.
Ваня вышел. Он был без куртки, в той же черной майке. Волосы мокрые — видимо, только из душа, или он ходил под дождем.
Он подошел к стене. Его лицо было мрачным, темным, как грозовая туча.
— Заткнись, — тихо сказал он. — Соседей разбудишь.
— Да пошел ты! — я швырнула через перегородку свой скетчбук.
Он ударился ему в грудь и упал на мокрый бетон. Раскрылся на той самой странице. Красный маркер, разводы сока, похабный рисунок поверх его лица.
Ваня посмотрел вниз. Он долго смотрел на изуродованный рисунок. Вода с неба падала на бумагу, окончательно размывая черты.
Он медленно поднял глаза на меня.
— Я не мог вмешаться, — его голос был глухим, лишенным эмоций. — Если бы я подошел, она бы затравила тебя еще сильнее.
— Не ври мне! — крикнула я, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — Ты просто испугался за свою корону! Ты испугался, что пацаны засмеют тебя за то, что ты защищаешь "лохушку"! Тебе твой статус важнее, чем человек!
— Ты не понимаешь правил, — он сжал перила так, что побелели вены на руках. — Я спас тебя вчера. Сегодня был ответный ход. Это война, Эля. Здесь бьют. Привыкай.
— Я не хочу привыкать! — я ударила ладонями по бетону. — Я не хочу жить в твоем зоопарке! Я человек! У меня есть чувства! А вы... вы все звери. И ты самый главный зверь. Потому что ты знаешь, что это неправильно, но продолжаешь играть в эти игры.
Он молчал. Дождь стекал по его лицу, и казалось, что он тоже плачет, хотя его глаза оставались сухими и жесткими.
— Она испортила мои рисунки, — прошептала я, и голос предательски дрогнул. — Это всё, что у меня было здесь. Мой мир. Она залила его своей грязью. А ты... ты просто смотрел.
Ваня наклонился и поднял скетчбук. Он провел пальцем по мокрой странице, стирая капли с надписи "УБОГАЯ".
— Рисунки — это бумага, — жестко сказал он. — Бумагу можно купить. А репутацию, если потеряешь, не купишь. Ты выжила? Выжила. Нос цел? Цел. Значит, урок усвоен.
Он протянул мне альбом через стену.
— Забери. И не рисуй меня больше. Я не натурщик. Я — проблема.
Я смотрела на его протянутую руку. На этот мокрый, грязный комок бумаги, который был моим творчеством.
Я не взяла его.
— Оставь себе, — сказала я ледяным тоном. — Повесь на стену. Как трофей. Напоминание о том, как ты победил девочку.
Я развернулась и пошла к двери.
— Эля, — окликнул он меня. В его голосе впервые прозвучала не угроза, а... просьба?
Я остановилась, держась за ручку двери. Не оборачиваясь.
— Стук в стену, — сказал он тихо. — Вчера. Это значило "спасибо".
Я застыла.
— А сегодня, — продолжил он, — тишина значит "прости". Но вслух я этого не скажу.
Я шагнула в комнату и захлопнула дверь. Повернула замок. Задернула шторы, отрезая себя от него, от дождя, от этого проклятого балкона.
Я сползла по стене на пол и закрыла лицо руками.
Он извинился. По-своему, криво, больно, но извинился. Он признал вину.
Но мне от этого было не легче. Потому что я поняла одну страшную вещь.
Он прав. Это его мир. И чтобы выжить рядом с ним, мне придется либо сбежать, либо отрастить клыки и начать кусаться в ответ.
Я посмотрела на свои руки. На них все еще были следы акварели и грязи.
— Хорошо, Бессмертных, — прошептала я в пустоту комнаты. — Ты хочешь войны? Ты её получишь. Но теперь я буду играть не по правилам принцессы. Я буду играть по правилам крысы, загнанной в угол.
За стеной было тихо. Ваня не ушел. Я чувствовала, что он стоит там, под дождем, и держит в руках мой мокрый альбом.
Мы были врагами. Снова. Но теперь это была не холодная война безразличия. Это была горячая война боли.
И я собиралась нанести ответный удар.