Цена успеваемости
Последние два дня перед каникулами пролетели как в тумане. Школа выдохнула. Учителя перестали требовать, ученики перестали притворяться, что слушают. В воздухе витал запах мандаринов, дешевого шоколада из сладких подарков и свободы.
Я выжила. Я закрыла четверть на "отлично", хотя мне было абсолютно плевать на оценки. Гораздо важнее было то, что Ваня закрыл её без двоек.
Мы сидели на уроках, как обычно, через проход. Он не смотрел на меня, я не смотрела на него.
Аня бесилась. Она чувствовала, что Ваня ускользает, но не могла понять, куда. Я вела себя идеально: серая мышь, полезный ресурс, бесплатный репетитор. Я отдавала Ване, Коле и Сереже списанные домашки с таким скучающим видом, что заподозрить меня в страсти мог только сумасшедший.
В субботу, 28 декабря, нам выдали табели.
Ваня вышел из класса, держа бумажку в руках, как выигрышный лотерейный билет. Трояки. Твердые, честные (ну, почти) трояки. Ни одной двойки.
Он прошел мимо меня в коридоре.
— С меня желание, — шепнул он, не останавливаясь.
Я улыбнулась в воротник свитера.
Вечер субботы.
Дома было... спокойно. Папа пришел с работы уставший. Он принес мандарины и даже елку — маленькую, кривобокую, купленную на распродаже у метро, но живую.
Мы наряжали её старыми игрушками, которые пережили переезд.
— В следующем году купим большую, — пообещал папа, вешая стеклянный шар. — Под потолок. И квартиру снимем побольше.
— Конечно, Кирилл, — мама улыбалась, но в её глазах я видела страх. Она боялась верить.
Около восьми вечера в дверь позвонили.
Звонок был настойчивым, громким, хозяйским.
Я напряглась. Кто это? Коллекторы? Хозяин квартиры?
Папа пошел открывать. Я выглянула в коридор.
На пороге стоял отец Вани.
Он был "при параде": в чистой, но мятой рубашке, заправленной в спортивные штаны, и в кожаной куртке нараспашку. Лицо его лоснилось, глаза блестели. Он был пьян, но не агрессивно, а благодушно-торжественно.
За его спиной, сгорая от стыда, стоял Ваня. Он был в черной толстовке, капюшон натянут до носа, руки глубоко в карманах. Он смотрел в пол, изучая грязную плитку подъезда.
— Здорово, соседи! — гаркнул отец Вани, обдав моего папу волной перегара.
Папа, в своем домашнем джемпере и интеллигентных очках, невольно отшатнулся.
— Добрый вечер. Чем могу помочь?
— Да не помочь! — сосед махнул рукой. — Благодарить пришел! Где ваша... эта... дочка-умница?
Я вышла в коридор.
— Здравствуйте.
— О! Вот она! Светлая голова! — он ткнул в меня пальцем с траурной каймой под ногтем. — Короче, сосед. Твоя девка моего оболтуса вытянула. Принес табель — чистый! Ни одной двойки! Я думал, он у меня дебилом вырастет, в армию пойдет сапоги чистить, а он, гляди-ка, учиться начал!
Ваня стоял, не шевелясь. Я видела, как у него ходят желваки. Ему хотелось провалиться сквозь землю. Это было унизительно — стоять вот так, пока пьяный отец обсуждает его "успехи".
— Я рад за вашего сына, — вежливо, но холодно сказал мой папа.
— Да че там рад! — отец Вани полез за пазуху. — Вот! От души!
Он вытащил бутылку коньяка. Дешевого, "Дагестанского", с криво наклеенной этикеткой. Бутылка была начата — пробка торчала не до конца, жидкости не хватало на пару глотков. Видимо, он "дегустировал" по дороге для храбрости.
— Держи, сосед! За науку! — он сунул бутылку моему папе.
Папа замер. Он держал этот дешевый коньяк двумя пальцами, как дохлую мышь. Человек, который раньше пил коллекционные вина, смотрел на эту подачку с ужасом.
— Спасибо, — выдавил он. — Не стоило.
— Стоило! — рявкнул сосед. — У меня разговор короткий: сделал дело — получи. Иван! Че стоишь как истукан? Скажи спасибо!
Ваня поднял голову. Наши взгляды встретились.
В его зеленых глазах была такая боль, такая мольба о прощении за этот цирк, что у меня сжалось сердце.
— Спасибо, — тихо сказал он, глядя мне в глаза. — За помощь.
— На здоровье, — ответила я.
— Ну всё, бывайте! — отец Вани хлопнул моего папу по плечу так, что тот пошатнулся. — Если че надо будет — заходите. Мы люди простые, но благодарные. Пошли, студент.
Он развернулся и, шатаясь, пошел к своей двери. Ваня бросил на меня последний, быстрый взгляд и пошел следом.
Дверь захлопнулась.
Папа стоял в коридоре с бутылкой в руке.
— Мда... — сказал он. — Колоритные у нас соседи. "Светлая голова".
Он прошел на кухню и с брезгливостью поставил бутылку в дальний угол шкафа.
— Эля, я не хочу, чтобы ты с ними общалась, — сказал он строго. — Помогла — молодец. Но держись подальше. Это... не наш круг.
— Я знаю, пап, — тихо сказала я. — Просто помогла по-соседски.
— Саша звонил? — спросила мама, пытаясь разрядить обстановку.
— Да, — соврала я. Идея пришла мгновенно. — Кстати, мам, пап... Саша звал прогуляться. Он тут недалеко, с родителями в ресторан приехал, пока они там сидят, хотел встретиться, кофе попить. Можно я схожу? Часа на два.
— Саша? — лицо папы просветлело. — Конечно, иди! Саша — хороший парень. Только оденься теплее.
— И не поздно! — добавила мама.
— Я быстро.
Я выскочила из подъезда через десять минут.
На улице было морозно. Снег скрипел.
Я написала Ване в телеграм: «Я вышла. Жду у качелей».
Он пришел через пять минут.
Он был в своем пуховике. Вид у него был все еще злой и подавленный.
— Прости, — сказал он сразу, подходя ко мне. — За этот спектакль. Батя... он когда выпьет, его не остановить.
— Всё нормально, Ваня.
— Нет, не нормально! — он пнул сугроб. — Он приперся к вам с этой начатой бутылкой... Твой отец смотрел на него как на бомжа. И на меня так же.
— Мой отец просто в шоке. Он не привык к такому проявлению чувств.
— К какому? "На, держи пойло, спасибо, что мой сын не дебил"? — Ваня горько усмехнулся. — Я позорище, Эля.
Я подошла к нему и взяла его за руки. Они были в карманах, я засунула свои руки к нему. Там было тепло.
— Ты не позорище. Ты закончил четверть без двоек. Ты добился того, чего хотел. Он тебя отпустил на Новый год?
— Отпустил, — Ваня выдохнул, глядя на меня сверху вниз. — Сказал: "Гуляй, заслужил". К пацанам.
— Вот видишь. Значит, всё не зря.
— Я не хочу к пацанам, — шепнул он, наклоняясь ко мне. — Я хочу к тебе.
— Мы же договорились. Новый год с семьей.
— Знаю. Но сегодня... сегодня я твой.
Мы пошли гулять. Мы шли по темным дворам, подальше от нашего дома, чтобы никто не увидел. Мы держались за руки, спрятав их в карманы его куртки.
Было холодно, но мне было жарко. Мы говорили обо всем. О том, как он ненавидит геометрию. О том, как я скучаю по рисованию (я не рисовала с того дня, как Аня испортила скетчбук, только на полях). О том, куда мы поступим.
— Я не поступлю, — сказал Ваня. — Армия светит.
— Поступишь. Я тебя натаскаю. В колледж хотя бы.
— Зачем тебе это?
— Затем, что я не хочу, чтобы ты сгнил здесь.
Он остановился и поцеловал меня. Под фонарем, в падающем снеге. Это было так красиво и так больно, потому что мы оба знали: наша сказка хрупкая, как елочная игрушка.
Мы двинулись дальше.
— Знаешь, — начал Ваня, когда мы углубились в пустую аллею. — Ты сегодня дома у себя... Ты выглядела такой домашней. И отец твой... он на тебя так смотрит. Бережет.
— Он старается, — улыбнулась я. — А ты? Расскажешь мне про свою маму? Ты никогда о ней не говорил.
Ваня замолчал. Мы прошли метров десять в полной тишине, только снег хрустел под подошвами. Я уже пожалела, что спросила, но тут он заговорил. Его голос стал тихим и каким-то прозрачным.
— Когда я был мелким, мама часто забирала меня из школы по пятницам раньше времени. У неё был старый проигрыватель, и она ставила пластинки. Не то, что сейчас по радио крутят, а классику или старый джаз.
— Она была красивой? — тихо спросила я.
— Очень. Тонкая такая, светлая. Она всё хотела, чтобы я в музыкалку пошел. А я злился, хотел на бокс. Глупый был. Она умерла, когда мне десять было. Болела долго. Батя тогда и сорвался. Сначала пил с горя, а потом... просто привык. Он её любил сильно. До сих пор на её фото смотреть не может — сразу в запой.
Ваня остановился и посмотрел на небо.
— Иногда мне кажется, что она меня видит. И ей чертовски стыдно за то, каким я стал. За драки эти, за приводы. Сегодня, когда батя к вам с этой бутылкой пришел... я прямо физически почувствовал, как бы она расстроилась.
Я подошла к нему и взяла за руку. Его пальцы были ледяными.
— Она бы тобой гордилась сегодня, Ваня. Ты закрыл четверть. Ты стараешься. Ты не стал таким, как те, кто просто плывет по течению.
— Откуда ты знаешь? — он посмотрел на меня с горькой усмешкой.
— Я вижу. Я вижу тебя настоящего, когда мы вот так гуляем. Ты добрый, Вань. Просто спрятал это глубоко, чтобы не поранили.
Он вдруг притянул меня к себе и уткнулся лицом в мое плечо. Мы стояли так долго. Вокруг не было ни «элиты», ни «зубрил» — только двое подростков в холодном ночном парке, которые пытались согреть друг друга правдой.
Мы возвращались обратно кружным путем, через гаражи, чтобы не встретить соседей.
— Тебе пора, — сказал Ваня, глядя на часы. — Родители потеряют "Сашу".
Я засмеялась.
— Да, Саша у нас пунктуальный.
Вдруг из-за угла гаражей раздались голоса и смех.
— Опа! Кто тут у нас?
Мы замерли.
Навстречу нам шли Коля и Сережа. Они были с пивом, веселые, громкие.
Ваня мгновенно отпустил мою руку (мы держались внутри кармана, так что они не видели). Его лицо изменилось за долю секунды. Из влюбленного парня он превратился в Бессмертного — холодного, жесткого.
— Здарова, пацаны, — сказал он спокойно.
Коля и Сережа остановились, удивленно глядя на нас.
— Ванек? — Сережа прищурился. — А ты че тут делаешь? Мы думали, ты дома, батя празднует твой аттестат.
Их взгляды переместились на меня.
— И Мирзоева с тобой? — Коля нахмурился. — Вы че, гуляете?
Повисла опасная тишина. Если они поймут, что мы гуляем как пара, все рухнет. Аня узнает через пять минут. Репутация Вани полетит к чертям.
Я посмотрела на Ваню.
Ваня не моргнул глазом. Он достал сигарету, закурил, прикрывая огонек ладонью.
— Гуляем? — он усмехнулся. — Делать мне больше нехер. Я её до дома провожаю.
— В смысле провожаю? — не понял Сережа. — Зачем?
— Затем, что она мне еще нужна, — Ваня выпустил дым в лицо Сереже. — Батя меня отпустил на Новый год, потому что она оценки исправила. Но условие поставил: если в следующей четверти скачусь — закроет дома до армии. Так что эта зубрила — мой гарант свободы.
Он посмотрел на меня. Взгляд был ледяным, хозяйским.
— Я ей сказал: если с ней что-то случится, если она заболеет или испугается ходить по темным переулкам — я сам её найду. Мне нужно, чтобы она была жива и здорова. Ясно?
Коля и Сережа переглянулись.
— А, ну это... логично, — протянул Коля. — Типа охраняешь инвестицию?
— Типа того, — кивнул Ваня. — Иду вот, провожаю, чтобы никакие уроды не пристали. А то район у нас неспокойный.
— Красава, — заржал Сережа. — Продуманный. Слышь, Мирзоева, цени! Сам Бессмертный у тебя в телохранителях.
Я стояла, сжав руки в кулаки в карманах.
Это было больно. Слышать это. "Инвестиция". "Гарант свободы". Но я видела глаза Вани. На дне этого льда была просьба: «Подыграй».
— Ценю, — холодно сказала я. — Мне тоже не хочется получить кирпичом по голове.
— Ну вот и славно, — Ваня кивнул пацанам. — Ладно, валите. Я её до подъезда докину и к вам подтянусь, если батя не спалит.
— Давай, ждем на коробке! — махнул рукой Коля.
Они прошли мимо, толкнув меня плечами, но не агрессивно, а просто так, по привычке.
Мы остались одни.
Ваня молчал, пока их шаги не стихли.
Потом он повернулся ко мне. Маска спала. Он выглядел уставшим.
Мы дошли до подъезда в тишине.
У двери он остановился.
— Ты правда мой гарант свободы, — сказал он вдруг. — Только не из-за отца. А из-за того, что с тобой я... я дышу.
Он не стал меня целовать — слишком опасно, окна выходят во двор. Он просто сжал мою руку на секунду и отпустил.
— Иди. Родители ждут.
— Спокойной ночи, Ваня.
— Спокойной ночи.
На стене в лифте кто-то нацарапал «Любви нет». Я провела по буквам пальцем. Наша любовь была, но она жила только в тени, за гаражами. А здесь, на свету, мы снова были чужими.
— Как погуляли? — спросила мама из комнаты.
— Хорошо, — крикнула я. — Саша привет передавал.
Я зашла в свою комнату. Подошла к стене. Прижалась к ней щекой.
Мы врали всем. Родителям, друзьям, учителям. Мы построили замок из лжи.
Но внутри этого замка, в этой маленькой пустоте между нашими ладонями, была правда.
Я закрыла глаза. Скоро Новый год. И я загадаю только одно желание: чтобы этот замок не рухнул.