Исповедь Мироходца

В память большим импульсом вдарило всё прожитое месиво: судно, которое почти было обёрнуто назад, грубый удар от бывшего друга, лишь момент, чтобы сложить руки вместе и сконцентрироваться на уходе. Вихрь воспоминаний прервался зацепкой - маленьким глиняным домиком вдали от цивилизации. Если попросить там укрытия, кто-то откроет?

Стряхивает с себя грязь. Собирается с силами, нервно разглаживает одежду, прежде чем сделать уверенные шажки в сторону потенциального пристанища... Трижды стучит в дверь и ждёт ответа.

Дверь приоткрывает нежного возраста крестьянка. Из проёма выглядывает белобрысая бошка, седая к самому своему основанию, прищуренные острые глазоньки и морщинистый лоб, скрививший брови во злобе. Зрачки нагло бегают по Шэрон, пока она ждёт чуда.

- Как нашли? Кто и зачем? - хрипотца допрашивает мироходку, а глаза жаждут ответов, - Плиний донёс? Или отправил? Прокулус согласился, нет? - дама шуршит замочками и затворками, притягивая в дом Шэрон, хватая её за бёдра, ища по её одежде некоторое письмо. Руки, усеянные старческими пегментами, жадно бегают вокруг молчащей молодовки, - Дело выкладывай, а то знаю вас, дипломатов, сперва вам молоком брюхо обмазгай, а потом только говорить будете.

Пошатнувшись и убрав шальные ручонки с себя, девчушка взволнованно издаёт вступительное "Кхм". Рот старушки складывается в ещё большее недовольство: чё молчит?

- Меня зовут Шэрон... Я, м-м, путешественница с другой стороны мира, приехала торговаться, но, боюсь, мой товар сгорел. Мне негде жить, я могу остаться у вас на несколько дней?

- Ты ж мироходка, чего мне уши морочишь? Не похожа ты на нашних, тем более с другой стороны. Товар сгорел? Дитятко, тут странно всё, ничего в помине тут не горит. Ты не дипломат?

Шэрон вытягивают на улицу. Старушка поправляет платьице, представляясь взору гостьи в полной красе: прибитое старческое тельце изящно сочетается с ровной, по линейке, осанкой, а шея протестно кривится вправо. Волосы сливаются с белой рясой, длиной растекаясь по её плечам жалкими и жидкими тремя пучками, словно пытаются куда-то убежать. Лицо орловское, очень заискивающее, по природе своей строгое и надзирающее, словно бы ей вполне подошла роль бухгалтерши в органах, усыпано веснушками помимо нескольких возрастных прыщей. Ножки тонюсенькие, приплющено выглядывающие с длинных одежд. Скряга, насколько смогла рассудить прижатая к метафорической стенке мироходка.

- Полно вас в это время года. Я по пяти в месяц принимаю, откармливаю, на волю отпускаю, как котят, а вы мне дать ничего не можете, - Старушка начинает уходить подальше от дома, а вдалеке виднеется загончик с очаровательнейшими овцами. Шэрон сразу раскусывает, что сейчас начнётся, - Убегаете сразу же, как только вам хотя бы маленький кусочек хлеба даёшь и даёшь кров на ночь.

- Мне и правда нужно укрыться, - Невольная работница тут же соглашается, в голове уже решившись на всё. Оставаться не так далеко от цивильности, но всё ещё быть в безопасности без лишних глаз и ушей... Умно, - Вы живёте одна? Никто не помогает вам с хозяйством, верно?

- Обычно нет, но такой ошибки я больше допускать не буду. Хочешь жить у меня - придётся заслужить, - Старушка осматривает калитку, встревожив её, чтобы овцы разбежались. Животные учтиво скрываются под навес, жужжа от страха, - Сзади меня шкурка на подвесе, там заметки за уходом.

Шэрон осматривается: и правда, к загону приделана маленькая столешница, а на ней лежит отёсанная, криво напоминающая бумагу, скрученная кожа. Берёт в руки, рассматривают, а там фигурные рисунки овец и распорядок их дня. Цепляется за приписку: "В случае отказа выполнять работу - никакого жилья, бегите куда-то подальше от меня, если трусите трогать зверят".
Изучив всё, суммировала: во-первых, она тут не одна такая особенная, кого пристегнули исполнять чёрную работу за орешки, во-вторых, откосить своим незнанием дела не получится, так как там всё подробно расписано. Бежать некуда, да и не особо хотелось: чисто по-человечески она бы итак не отказалась помочь по хозяйству.

- Да-а, - старушка жалостливо тянет, - Мироходцы, конечно, те ещё сорванцы. Я в свои восемьдесят с трудом ягнёнка на руки подниму, а вы толпами их носить можете, - Подождав, пока Шэрон положит мануал на место, она поворачивается к ней: - Что делать поняла? Меня часа полтора не будет, отсюда никуда не уходи даже когда дела сделаешь, я сама за тобой приду.

- Всё поняла, - мироходка кивает и только сейчас понимает, как буднично бабушка отнеслась к её визиту, - А если меня найдут? Если меня поймают - что тогда? Если к вам придёт кто-то ещё?..

- Дура, поэтому я тебе и сказала оставаться у загона. Его с той стороны халупы не видно, а тут все визитёры вежливые, искать не станут, - Она вздыхает и безнадёжно смотрит на Шэрон в очевидности, которой не видовал свет, - Даже если найдут, ты же мироходец, придумаешь что-нибудь, - Она отходит от калитки.

Не попрощавшись, старушка уходит. Какой смысл прощаться с тем, с кем вы ещё встретитесь? Тем более, что он даже имени вашего узнать не захотел, хотя было столько шансов. Опрометчиво оставляет мироходку за спиной, ничего от неё не ожидая и никуда её не зовя. Всё равно она, разодетая фифа, никуда не денется, если так хочет у неё пожить! Восхищаясь своим блестящим умом и харизмой, бабулька удаляется от взора Шэрон насовсем.

"Фифа" наоборот, удручённо вздыхает. Впереди было, признаться честно, маловасто работы. Видимо, ей наврали, что все просто уходили и оставляли за собой бардак: вполне ухоженный загончик со вполне ухоженными скотинками, и раз уж в глиняный домик оформился вполне себе большой поток мироходцев в месяц, вероятно, это даже не заслуга бабки. Дела обещали занять совсем немного времени, если не путаться в шагах и полагаться на скорость, поэтому заотдыхать Шэрон решила в первую очередь.

Вежливо прислоняется головой на мануал, подложив его по голову, и садится вперёд столешницы, чтобы не обнаружить свои волосы зажёванными миловидными пушистыми карателями. Те безнадёжно мекают ей в ответ, заверяя, что ничего с ней не сделают, и пучат глазки-пуговки, изображая миловидность.

Новый мир и старые законы - в ответ на это можно горько усмехнуться или даже обрадоваться. Солнце подогревает Шэрон мозг, вынуждая думать: откуда хозяйка хозяйства так быстро распознала в ней мироходку? Куда ни глянь, везде все разводят в руками даже едва заслышав про вспышку - но нет, этот человек встречался с её расой так часто, что это даже рутинизировалось, превратилось в норму. Имеет ли смысл расспрашивать её об этом? Неужели сейчас Шэрон рискует жизнью больше, чем когда-либо ещё, просто физически присутствуя на этом мире?

На ум сразу пришёл ребёночек, который прижимался к матческой юбке и спрашивал, мироходец ли она... Интерес толпы к ней, знание о вспышке с пелёнок, совершенная обыденность при обсуждении её - да что вообще происходит и почему она не в курсе? Конечно, Шэрон держит в голове, что существуют целые миры, завязанные на мироходцах - но они все зачастую дорогие, высокоиндустриальные и нисколько не похожие на этот. Хотя что она вообще знает об этом мире? Только то, что тут всё примерно то же самое, что и везде, но до мурашек и обиды не такое.

Скоро сидячая поза превращается в бесцельное лежание на травушке-муравушке. Она хитро щекочет щёки, беззлостно перебирает сенные густые волосы, на которых уже умопомрачительно танцует солнечный свет, отливаясь на них золотом. Поймав некоторый дзен, Шэрон даже начинает себе внушать, что всё в порядке: болевые шоки прошли, пристанище найдено, работа несложная, а все вопросы закроет один малюсенький разговор. Всё, в общем-то, в порядке и всему своё время...

Проводя лёжа сорокет минут, руки уже чешутся встать и переделать всю назначенную работу. Соглашаясь со своим телом и в частности с руками, дамочка и правда встаёт, покорно забирает кожу с подложки, и заходит в загон, успокаивая скот, а затем и заводя с ним по-истине интеллектуальные разговоры. Свежи воспоминания, как Шэрон болтала со своей книгой днями напролёт, спрашивая о её потребностях: как она чувствует себя, какое у неё вообще настроение, и что она делает, пока её содеятельница спит... Безрезультатные думы приводят её вот к чему: болтлива её природа, а когда скучно и безмятежно можно столько всего выяснить наедине с барашками.

Спрашивая разрешения, подкармливает неподалёку нашедшейся солью, притягивает к себе и чистит копыта каждой, пока не остаётся ни одной с неухоженными ножками. Бяканьем они её благодарят (или проклинают) и предлагают ей отдохнуть (или гонят прочь) за пределами их пастбища.

Когда ножки у каждой овечки вокруг волшебным образом пришли в порядок и дел на остаток тех самых полутора часов не остаётся, гордясь своей работой, она действительно уходит из загона и ложится на прежнее место, теперь уже подкладывая инструкции по уходу за голову. Минуты летят незаметно за невнятно красивой тихой природой, разум успокаивается, словно бы все предыдущие угрозы удаляются прочь, и даже светило, улавливая настроения на ближайшие двадцать минут, уезжает за деревья неподалёку, скрываясь за их хрупкими стволами. Занимаясь нелёгкими думами о будущем, Шэрон закрывает глаза и проваливается в сон...

Даже во сне её находят барашки. Прыгают туда-сюда, мурчат себе что-то под нос, а мордочки у них такие светлые-светлые, что даже успокаивают. Снаружи трава её покачивает, поглаживая спину, руки и ноги, и в полном покое хотелось бы провести так сотни, сотни лет.