Синие бабочки

Муза
С тех пор как от моего ублюдка отчима осталась лишь скромная могила на городском кладбище, в доме стало подозрительно тихо. Мать пропадает на работе часами, а иногда не возвращается домой даже ночевать: говорит, будто пытается прийти в себя и снять стресс. С кем она, интересно, его снимает? С таким же ненормальным, думающим головкой вместо головы?
Я со злостью пинаю прикроватную тумбочку и морщусь от противной боли в ноге, прежде чем упасть обратно и взять в руки письмо. Не помню, чтобы я подавала документы в университет Лиги плюща – вообще-то я собиралась учиться в местном колледже, жить в кампусе и не вспоминать о родном доме, и это в лучшем случае. Пару недель назад вообще рассчитывала сбежать из дома и работать на заправке в другом штате. И все-таки мне пришло письмо из академии Белмор. Пришлось погуглить, где это. Закрытый университет в Калифорнии, неподалеку от Лос-Анджелеса, и, судя по всему, учатся там либо детки богатых родителей, либо сливки общества. Что там забыла девчонка вроде меня, у которой из достижений только одно – то, что я до сих пор не сошла с ума?
На первом этаже что-то грохает, и я напрягаюсь всем телом. Боже, он вернулся. Сначала забрал отчима, а теперь пришел за мной или за матерью – в полиции сказали, что такие убийцы не угоманиваются просто так, и нам нужно быть осторожными. А мать просто сбежала, бросив меня один на один с собственными страхами и психопатом, который знает мое имя. Может, прямо сейчас он крадется по лестнице и готовится перерезать мне глотку.
Однако я не слышу шагов и не чувствую чужого присутствия, а когда осторожно выглядываю в окно спальни, замечаю копошащегося в мусорном баке енота. Прекрасно, я чуть не померла из-за помойного грызуна, которой всего-то хочет жрать. Откинувшись на подушки, вновь поднимаю к глазам письмо – настоящее, с подписью и печатью, прямо как в прошлом веке. Ну кто сейчас отправляет письма по почте, когда можно все прислать по электронке?
«Мисс Уильямс, приглашаем вас пройти вступительные экзамены для поступления в академию Белмор. В случае успешного прохождения, вы будете зачислены в академию – мы готовы предоставить вам грант на обучение и место в студенческом общежитии».
Наверняка какая-то шутка. Ошиблись адресом и на самом деле писали другой мисс Уильямс, мало ли их на свете. Но я точно знаю: нет. На конверте значился наш адрес и мое полное имя, так что ошибки быть не может. Неужели вселенная решила отплатить мне за полтора года мучений?
И сколько бы ни гуглила, подвоха я так и не нашла. Вступительные экзамены сдаются удаленно, никаких взносов академия не требует, да и место это реально существует. Только с какой стороны ни посмотри – подозрительно.
Енот снова бесчинствует в мусорке, и я вздрагиваю. Как же осточертело бояться каждого шороха и просыпаться среди ночи с мыслью, что сейчас ко мне в комнату ворвется либо отчим, либо таинственный убийца, знающий мой номер. Да что там номер: он в курсе, где и чем я живу, готова спорить, что он выяснил, в какой школе я училась и куда собираюсь поступать.
Тем больше причин принять предложение академии, да? Экзамен я все равно завалю, у таких универов требования серьезнее, чем у президента: веди себя прилично, знай все обо всем или просто оплати семестр по цене дома где-нибудь в Чикаго. А то и по цене особняка в Лос-Анджелесе. Я шумно выдыхаю и беру в руки телефон, да так и замираю.
Непрочитанные сообщения с неизвестного номера. Снова. Стоит выбросить телефон в окно, чтобы с ним повеселился голодный енот и унес куда-нибудь к себе в гнездо, однако я дрожащими пальцами провожу по экрану и жду, пока мессенджер загрузится.
Пусть это будет реклама. Ну пожалуйста.
Нет, никакая это не реклама.
Внутри всего лишь несколько фотографий, только пугают они до дрожи. Я смотрю на собственный дом: вокруг темно, свет горит только в моей комнате на втором этаже, но не узнать подъездную дорожку и дурацкий венок на двери, который не снимают с прошлого Рождества, невозможно. И даже крышка мусорного бака приоткрыта, будто там...
Я в ужасе бросаюсь к окну и всматриваюсь в темноту, но никого не вижу – только чувствую, что за мной кто-то наблюдает. И это уж точно не бедный енот, разочарованно бредущий подальше от мусорки в сторону соседского дома.
Он здесь.
Задернуть шторы, запереть дверь в комнату и выключить свет – вот и все, что я могу сделать. Что толку, если он где-то рядом и смотрит за мной? Боже, да это даже хуже, чем прислушиваться к грузным шагам отчима в прошлом. Почему я не могу пожить спокойно хоть немного? Почему, избавившись от одного чудовища, я тут же угодила в лапы к другому? И кто это, черт бы его побрал?
В комнате темно, так что приходится подсветить кровать телефоном, чтобы найти письмо из академии. Неважно, какие у них экзамены, я в лепешку расшибусь, но сдам. Мне нужно свалить из Рокфорда как можно скорее, да еще и туда, где меня не подумает искать какой-то сумасшедший, помешанный на бабочках. И если не в Калифорнию, то куда? Тем лучше, что мне там совсем не место. Плевать, если там будут смотреть на меня свысока. Плевать, если я не справлюсь с нагрузкой.
Хватит и того, что это мой единственный билет в жизнь. Если только я не решу поехать автостопом в соседний штат и начать с чистого листа – без денег, связей и даже места в захудалом колледже. А я пока не настолько сошла с ума.
От звука уведомления все внутри переворачивается: ухает вниз сердце, сводит от страха желудок; и я сильнее стискиваю телефон в руках. Не стоит открывать сообщения, лучше позвоню в полицию и попрошу их отследить номер. Они ведь это умеют, так? И ищут убийцу отчима. Вот пусть и разбираются, а мне в это лезть незачем.
Но ведь он хочет именно тебя, Ванда. Дело не в ублюдке, дело в тебе – ты видела, какое послание он тебе оставил.
И внутренний голос во многом прав. Я стерла все сообщения от этого психопата и могла бы сказать, что никогда не писала того злополучного «хочу», но... Так много но. Полиции не составит труда выяснить, что и когда я писала, только какая разница? Я думала, это чья-то глупая шутка, боже, а не сама связалась с киллером и попросила прикончить отчима самым извращенным способом!
Несколько раз глубоко вдохнув, я набираю номер городского участка. Одна цифра, вторая, третья, и в верхней части экрана телефона снова высвечивается уведомление. И на этот раз я не могу не прочесть сообщение.
«Разве ты не благодарна мне, дорогая Ванда?»
– Нет, придурок! – восклицаю я, словно он может меня услышать, и мой голос эхом отражается от стен и потолка.
Тишина, но номер я так и не набрала. Палец завис над последней цифрой, как лезвие гильотины над смертником. Что я скажу в участке? Мне пишет убийца отчима, а знаю я об этом потому, что сама ему написала? В лучшем случае они не поверят мне, как в прошлый раз. В худшем – позвонят матери или отправят меня на обследование к психотерапевту. Скажут, будто крыша от стресса поехала: сначала скандалы дома, потом убийство, а теперь еще и поступление в колледж.
Я буквально слышу их голоса: «Ах, девочка просто рассудка лишилась, ей нужно отдохнуть и поменьше зависать в интернете. Миссис Уилсон, отвезите ее к сестре в Чикаго, пусть отдохнет пару дней». Ну и дрянь.
Сбрасываю набранные цифры и плотно сжимаю губы, от нервов топая по холодному полу босиком. Полиция могла бы спасти меня, только я не хочу иметь с ними дела. Я хочу убежать и начать новую жизнь, вот и все. И там меня не достанет уже никто: ни сумасшедший с бабочками, ни мертвый отчим, ни даже мать.
Несмотря на выскакивающие снова и снова уведомления, я открываю браузер на телефоне и набираю указанный в письме из академии Белмор адрес. Форма регистрации простая, заполнить ее – дело пары минут, а записаться на экзамен в пятницу – нескольких секунд. И вот я уже одна из потенциальных студенток, что будут бродить по пафосным залам, оформленным под старину, весь следующий год. А если повезет, то ближайшие несколько лет.
И никакого больше страха. Никаких чудовищ. Никаких ночных кошмаров.
Но сегодня они останутся со мной. Точно как уведомления о непрочитанных сообщениях в мессенджере.
«Наблюдать за тобой – сплошное удовольствие, дорогая».

Муза

Муза
– Тебе письмо! – раздается с первого этажа голос матери. Недовольный и мрачный, как обычно. Кажется, если бы она могла, то кричала бы каждый раз, обращаясь ко мне. – Судя по конверту, из твоего университета. Я говорила, что тебя не примут, – вот и доказательство.
Я задергиваю занавески в комнате и едва не закатываю глаза. Не то чтобы я на полном серьезе рассчитывала поступить в академию Белмор, но чертов экзамен на прошлой неделе высосал из меня все соки. На полную выложилась, лишь бы свалить из Рокфорда, положить конец череде странных сообщений и злости матери. А еще перестать натыкаться на фотографию отчима на первом этаже каждый раз, как спускаюсь забрать с кухни ужин или выйти проветриться.
А мать будто сердцем чует, что я руку к его смерти приложила. Только вот моей вины в этом нет – он сам довел меня, сам подтолкнул к той грани, когда мне хотелось только одного: убить его или покончить с собой.
– Спасибо, мам, за непоколебимую веру в меня, – саркастически отвечаю я, когда спускаюсь по лестнице.
Она стоит у входных дверей с толстой пачкой конвертов: очередная бесполезная реклама и письма от бабули из Оклахомы, которая отказывается пользоваться электронкой или хотя бы простеньким мессенджером. Среди них выделяется только один – плотный конверт из крафтовой бумаги, без подписи и красивой восковой печати, что стояла на первом письме из Белмора.
Длинные темные волосы матери – почти как у меня – собраны в небрежный хвост, на ней старый поношенный халат, а на ногах рабочие туфли, которые она не доставала из шкафа уже несколько лет. И все, конечно же, черное. Мама держит траур по ублюдку, словно это он поднял нашу семью на ноги, а не явился на все готовенькое и жил припеваючи, помыкая матерью. Урод.
– Ой, брось, Ванда, это не твой уровень, я не представляю, на что ты рассчитывала, когда подавалась на грант. – Она качает головой и впихивает мне в руки тот самый плотный конверт. – Никуда не поступишь, будешь работать в местной забегаловке и собирать сплетни, как ты любишь.
Никогда я не собирала сплетни, да и с матерью мы могли поговорить на равных разве что несколько лет назад, когда отец был еще жив. То, что она не поверила мне, когда я рассказала, что творит ее муж, – проблема мамы, а не моя. А вместе с ней и полицейского участка, и его дружков из городского бара, и парочки мужиков из администрации. Он везде поспевал.
Когда был еще жив.
Меня так злит тон матери и ее холодный, мрачный взгляд, что первое время я не обращаю внимания на конверт. Мну его в руках с такой силой, будто это он виноват в том, насколько дерьмовая у нас семейка. Мы еще посмотрим, у кого какой уровень и кто останется гнить в Рокфорде, а кто начнет новую жизнь в Калифорнии.
– Я думала, чесать языком любил твой ненаглядный, – сухо бросаю я, поджимая губы. – Это ведь он постоянно врал и разве что задницу шерифу не вылизывал.
– Закрой рот, Ванда, – цедит мать, и голос ее подрагивает от гнева. Водянисто-карие глаза сужаются до маленьких щелочек, кажется, еще мгновение, и она даст мне пощечину. Но мама лишь выпрямляет спину и отворачивается, показывая, что говорить нам больше не о чем. – Прояви хоть каплю уважения. Хотя бы после его смерти.
Нет, мам, уважения этот лживый кусок мяса не заслужил. Только потому я и не пришла на его похороны, и только потому стоящую неподалеку на тумбочке фотографию мне хочется с силой грохнуть об пол. Чтобы стекло разлетелось вдребезги, а на лице матери отразился настоящий ужас – такой же, как на моем, когда я вернулась с выпускного и обнаружила тело отчима в гостиной.
Это я говорила с полицией. Это мне пришлось смотреть на десятки изуродованных бабочек и разлитую повсюду кровь. Это мне, в конце концов, написывает слетевший с катушек убийца.
И это ты не сдаешь его полиции, Ванда. Ты можешь, но не хочешь, так ведь? Ты думаешь, что благодарна ему.
– Иди к черту, – говорю я матери, прежде чем подняться обратно к себе на второй этаж, хотя послать хочется и собственный внутренний голос.
Если я и благодарна убийце, то лишь по одной-единственной причине: он сделал этот мир чуточку лучше, отправив Питера Уилсона на тот свет. Глядишь, после этого и Рокфорд заживет лучшей жизнью. Может, я даже вернусь сюда, когда закончу академию, потому что, в отличие от матери, искренне верю, что поступила. Я должна была.
Снизу доносится грохот посуды и грозный топот – мать наверняка все еще злится, но плевать мне хотелось на ее злость. Я закрываю на замок дверь своей комнаты и наконец-то обращаю внимание на пухлый конверт в руках: ни печати, ни почтовых марок, лишь изящным почерком написанное имя. Мое имя. Едва ли в академии Белмор принято приглашать к себе студентов подобным образом. Да и на сайте писали, что результаты экзаменов придут по электронной почте.
Внутри конверта, судя по всему, и не письмо даже – стоит надавить на него пальцами, как что-то едва слышно похрустывает, а сквозь плотную бумагу четко проступает нечто маленькое и твердое. То ли иголка, то ли скрепка. Нет, ни один университет или даже захудалый местный колледж не прислал бы мне письмо со скрепкой внутри. Еще и бумага там рассыпается, судя по звукам.
Остается всего пара вариантов, и ни один меня не устраивает: либо это Ларсон, которому и после выпускного неймется, либо четырежды проклятый благодетель. Любитель анонимных сообщений. Убийца. Молчаливая тень, наблюдающая за мной из-за угла. Или откуда он там смотрит каждый раз, когда написывает мне?
Но он не стал бы тратить время на обычные письма. Да и по почерку его могут узнать.
И все-таки мои руки дрожат, когда я вскрываю письмо канцелярским ножом. Я замираю. Тревога охватывает все тело, а сердце подскакивает к горлу – так происходит каждый раз, стоит мне подумать, что он все еще рядом. Оттого заставить себя заглянуть внутрь конверта до жути сложно.
Там может быть что угодно.
Я поддеваю плотную бумагу пальцами, и на кончиках оседает синяя пыль, будто кто-то засыпал ею весь конверт изнутри. А если это яд? Конверт выпадает у меня из рук, а его содержимое вываливается на пол: засушенная бабочка с изломанными крыльями, насаженная на длинную толстую иглу и небольшой клочок бумаги. Не с первого раза, но я замечаю застарелые багровые пятна на потускневшем металле. Грязь, пусть это будет просто грязь.
Однако нет смысла обманывать себя, я точно знаю, что это. Я уже видела такие пятна в прошлом месяце, пусть они и были гораздо ярче – еще свежие, блестящие и скорее алые. Пятна крови.
Попятившись, я утыкаюсь спиной в платяной шкаф и чувствую, как острые ручки впиваются в поясницу. Легкая боль не идет ни в какое сравнение со сковавшим меня изнутри леденящим ужасом. Что это? Почему оно в моей комнате? Зачем он это делает?
Может, это и не он вовсе. Ты себя накручиваешь, Ванда. Будь правильной, вызови полицию и покажи им письмо – с него снимут отпечатки и поймают твоего ненормального. Все, проблема решена.
Да, так и нужно поступить. Я кое-как нащупываю телефон в кармане, провожу по экрану для разблокировки и в ужасе бросаю телефон на пол. Он весь в синей пыли – и я уже догадываюсь, что это пыльца, – вместе с моими любимыми джинсами и прикроватным ковриком. Отвратительно. А если это одна из тех бабочек, что красовалась во рту у отчима?..
К горлу подкатывает тошнота, я с трудом подавляю рвотный позыв и стараюсь дышать глубже. Не может быть, правда? Полицейские все забрали, я собственными глазами видела. Это другая бабочка, только вот легче от этого не становится.
Тогда выброси. Просто выброси его.
Но меня буквально подталкивает вперед странное, нездоровое любопытство. В этот раз он прислал мне не банальное сообщение, не поленился и вложил записку в конверт с... Что это для него? Трофей? Или он считает, будто это подарок, и я должна прыгать до потолка от счастья?
Ставлю на последний вариант.
Адреналина все больше, кровь в ушах стучит так громко, что я уже не слышу собственного дыхания, однако все-таки тянусь к небольшой записке. Желтоватая бумага, словно специально состаренная, лежала бы в руке как влитая, если бы не покрывающая ее пыльца. Но даже сквозь запах бумаги и чернил чувствуется едва уловимый аромат мужского парфюма. Резковатый, древесный и отдающий мускусом.
Он мог бы быть даже приятным, если бы не принадлежал убийце.
«Я не хочу, чтобы ты хоть на минуту забыла обо мне, милая муза. И точно знаю, что в твою чудесную голову не придет мысль обратиться в полицию: ты и сама понимаешь, что тогда арестуют и тебя. Ты виновата даже чуть больше моего, дорогая. Это ведь ты позволяла ему прикасаться к себе и терпела, пока эта крыса была еще жива. И теперь мы с тобой в одной лодке. До встречи, моя милая муза. Поверь мне, она случится очень и очень скоро».
Нет. Нет, нет, нет.
Я бросаю записку на пол вслед за телефоном, и она планирует вниз, как лист на осеннем ветру. Синяя пыльца на светлом коврике выделяется особенно ярко, но комната расплывается перед глазами и превращается в огромное смазанное пятно. Я не виновата. Я ничего не делала. Это он принуждал меня. Это из-за него меня не слушали. Я не... Я...
Я не смогла ему ответить. Никак. Я же просто Ванда. Слабая и пугливая Ванда, которой проще переждать и исцарапать себе руки в душе, чем откусить ублюдку член в очередной раз, когда он придет. К счастью, теперь он не придет уже никогда.
Из-за меня.
Мысль эта камнем ложится на плечи, и я сползаю на пол, спиной прислонившись к шкафу. Нервничаю и запускаю пальцы в волосы, не обращая внимания на остатки пыльцы. Размазываю ее по щекам, смахивая выступившие слезы и до крови прикусываю нижнюю губу от досады. Только ни боль, ни отчетливый привкус железа во рту не отрезвляют.
Из-за меня.
И ведь он прав. Стоит отнести это в полицию, и меня прижмут, точно как в прошлый раз. Не поверят, и кому как не мне об этом знать. Я не знаю, кто он, откуда взялся, с чего решил называть меня своей музой и что значит его «до встречи», но кое-что я понять в состоянии: он гораздо сильнее меня и прекрасно знает, чего хочет.
Но я-то этого не хочу. Неужели я так много прошу? Пара лет спокойной жизни, где не будет ни похотливого ублюдка-отчима, ни сумасшедшего убийцы-сталкера. Боже, даже думать-то об этом смешно. И я горько усмехаюсь, утирая слезы. Ладно, я не понесу его «подарок» в полицию и не стану связываться с местным шерифом, но кое-что сделать все-таки могу.
В конце концов, это мой последний шанс.
Отряхнув телефон, я открываю электронную почту и с замиранием сердца проматываю входящие. Давай же, хоть где-нибудь мне должно повезти, разве нет? Рассылки из социальных сетей, оповещения из мобильной игры, какой-то бесполезный спам... Ага, вот оно. Мой билет на свободу.
«Поздравляем, мисс Уильямс, вы успешно сдали вступительные экзамены. Дополнительная информация и необходимые документы прикреплены к этому письму, ознакомьтесь с ними и пришлите нам заполненные копии не позднее, чем до конца следующей недели».
Читать дальше нет сил, да и зачем? На лице проступает слабая улыбка, сердце вновь подскакивает к горлу, но на этот раз не от страха, а от облегчения. Наконец-то. Наконец-то! Совсем скоро этот кошмар закончится. И плевать я хотела на психопата и его бабочек.
Я обо всем забуду. Сделаю вид, что все это произошло с другой Вандой, – оставлю ее в прошлом и создам новую, яркую и самостоятельную, готовую дать отпор любому. У меня получится.
Окрыленная этой мыслью, я сгребаю бабочку и записку обратно в конверт и убираю его в небольшой ящик внутри платяного шкафа. С глаз долой, из сердца вон, как любит говорить мать. И ее туда же. Пусть утрется – в академию я все-таки поступила, и совсем скоро мы расстанемся. У меня будет как минимум несколько лет свободы и покоя.
Я прикрываю глаза и никак не могу согнать с лица улыбку.
Осталось лишь немного подождать. Совсем чуть-чуть.
Творец
До начала семестра всего несколько дней, и документы моей милой музы уже покоятся на столе у ректора – тут и гадать не нужно, я видел их собственными глазами позавчера. И чем ближе начало учебного года, тем сложнее держать себя в руках и просто ждать. В голове роятся десятки, сотни навязчивых мыслей и все они так или иначе сводятся к одному: Ванда Уильямс должна принадлежать мне.
Сейчас.
Никакая подделка, никакая смутно похожая на нее девица не в состоянии ее заменить. Перед глазами как наяву всплывает образ последней убитой девушки: копна растрепанных темных волос, разбитые в кровь губы и опустевшие глаза. Она была до неприличия холодна и до отвращения криклива, пока нож не коснулся ее тонкой шеи и сквозь открытую рану не хлынули кровавые слезы. Какая жалость, что никто не слышал ее криков на пустоши – никто и не догадается искать там до следующей недели.
Я нетерпеливо облизываю пересохшие губы и поглубже откидываюсь на спинку. В моих скромных апартаментах толком нет мебели, только это мягкое просторное кресло, широкая кровать и кухня в соседнем помещении, да и бываю я здесь всего пару раз в год. К чему заморачиваться? Но сейчас хочется разнести их в клочья или по крайней мере смахнуть со стола посуду. Однако под рукой ни стола, ни посуды, только старый ноутбук – чужой, купленный когда-то через третьи руки только ради того, чтобы искать информацию.
Или наблюдать за милой музой, которая до сих пор не выехала из Рокфорда. Если бы дорогая Ванда была здесь, если бы я мог хотя бы прикоснуться к ней, кто знает, быть может, та девчонка и выжила бы. Мы встретились по дороге из аэропорта Лос-Анджелеса – бедняжке не повезло провалить экзамены в Белмор, и она как раз собиралась улететь в другой штат, в другой колледж. Всего лишь колледж. Мне было нисколько ее не жаль, и все-таки чего мне стоила одна короткая встреча? Она наверняка рассчитывала, что мы проведем ночь иначе.
К сожалению, долгие бессонные ночи ей уже не светят. Ее имя стерлось из памяти, остался лишь едва уловимый запах – духов, смутно напоминающих свежий парфюм Ванды, крови и смерти.
На мгновение прикрыв глаза и отдавшись воспоминаниям, я широко их распахиваю и щелкаю тачпадом ноутбука. Раз, другой, третий. Проверяю камеры в доме Ванды, пока она наконец не появляется в кадре: бледная и худая, моя милая муза по привычке забилась в угол кровати и перебирает новости в телефоне. Наверняка. Я заставал ее за этим занятием не единожды, словно она на полном серьезе опасается, что я где-то рядом. Что дотянусь до кого-нибудь из ее знакомых после крысы Уилсона.
Ты знаешь, Ванда, я мог бы проучить и того выскочку-старшеклассника, что чуть не испортил тебе выпускной вечер. Я мог бы пойти на многое, лишь бы завладеть твоим чудесным образом. Твоим хрупким телом, буквально созданным для меня.
Она поднимает взгляд и несколько долгих мгновений смотрит в камеру, заставляя меня искривить губы в довольной ухмылке. Не верю, что Ванда могла найти камеру в своей комнате, иначе от нее давно уже не осталось и следа. Однако забавно, что она сумела почувствовать мой интерес даже на расстоянии. Увлекательно, правда, дорогая? И я наклоняюсь вперед, чтобы рассмотреть ее поближе.
Серебристая прядь волос спадает на лицо, тонкая пижама почти ничего не скрывает – ни острые выступающие ключицы, ни напряженные соски, ни разведенные в стороны бедра. Не знай я Ванду так хорошо, подумал бы, что листает она далеко не новостную ленту. Такая сломанная девочка, как она, не стала бы развлекаться в одиночестве, правда?
По телу пробегает приятное напряжение – хочется прикоснуться к ней сквозь экран и показать, какими бывают бессонные ночи и сколько всего можно попробовать лишь за одну из них. Поставив ноутбук на подлокотник кресла, я прикрываю глаза. Из темноты мгновенно выступает до боли знакомая пустошь в пригороде неподалеку от Лос-Анджелеса: сплошные камни да песок, не считая нескольких деревьев. Но как чудесно смотрелось бы изящное тело Ванды на одном из этих камней.
Стоит представить, как она извивается в моих руках, как противится веревкам и выплевывает оскорбления одно за другим, и напряжение становится куда более ощутимым. В брюках уже слишком тесно и горячо. Я мог бы вонзить иглы в каждый дюйм ее бледной кожи, слизывать кровь с ее тонких губ и буквально слышать, как бьется ее сердце. От страха. От желания. От возбуждения. Ванда была бы просто прекрасна в моих руках.
Молния поддается с первого раза, и уже через пару мгновений я обхватываю член рукой. Моя милая муза на экране ноутбука отбрасывает телефон в сторону и нервно постукивает пальцами по покрывалу. Поглядывает то в окно, то на дверь, а потом вновь встречается со мной глазами, и сквозь экран они кажутся почти черными. Хочу, чтобы она не сводила с меня взгляд и умоляла сделать ей до приятного больно, просила бы отпустить, но стонала бы, готовая сделать что угодно.
Что угодно, только бы остаться рядом. Правда, дорогая Ванда?
Я скольжу ладонью вдоль ствола, сжимая член сильнее, а дыхание тяжелеет с каждой секундой. У моей милой музы столько шансов продержаться рядом со мной дольше одной ночи, что это сводит меня с ума. Что, если она разочарует меня в нашу первую встречу? Что, если она не выдержит и сдастся, как десятки слабых дурочек до нее? Приоткрываю губы и вновь закрываю глаза, чтобы насладиться образом другой Ванды.
Ее хриплыми криками, будоражащими нутро; ее строптивостью и податливостью, которые так причудливо в ней сочетаются; сладковатым вкусом ее крови. Достаточно лишь представить, как она выгибается под моими прикосновениями и стонет от боли вперемешку с удовольствием, и я всем телом вздрагиваю от наслаждения. Никогда еще оргазм не был настолько ярким, когда рядом нет милой темноволосой девчонки.
Ты по-настоящему особенная, моя милая муза, и только попробуй разочаровать меня.
Ладонь до противного липкая, брюки можно сразу же отнести в прачечную или хотя бы бросить в ванной комнате, а вместо этого я продолжаю наблюдать за темным силуэтом Ванды в ее тесной комнатушке в Рокфорде. Камера не улавливает звук, но я спорить готов, что она всхлипывает: уткнулась лицом в подтянутые к груди колени и подрагивает, вцепившись пальцами в покрывало. Не плачь, дорогая, до нашей встречи осталась лишь пара дней. Ты справишься.
И я тоже справлюсь. Не впервой укрощать собственное нетерпение и ждать, как затаившийся перед прыжком леопард. На этот раз добыча стоит любого ожидания, и если такая девушка, как Ванда, не сумеет вдохнуть в меня новую жизнь, то не сумеет никто. Если же сумеет... Ох, если Ванда справится, я брошу к ее ногам весь мир и даже больше – всю ту красоту, которую окружающие попросту отказываются замечать.
Яркую. До отвращения греховную. Полную сводящей с ума боли и настоящей любви.
В последний раз улыбнувшись себе под нос и захлопнув ноутбук, я все-таки иду в душ. Два дня. Два дня до церемонии посвящения в студенты академии Белмор, где Ванда наконец кое-что поймет.
Всего два.