Синие бабочки

Муза

Академия Белмор – все равно что чертов Хогвартс в пригороде Лос-Анджелеса. Три здоровенных корпуса, похожих на старые английские замки, и просторный внутренний двор: идеально-ровный газон, несколько аллей и настоящий парк, больше напоминающий лабиринт. Так и вижу, как детишки богатеньких родителей чинно расхаживают туда-сюда по вечерам и обсуждают, какую машину лучше купить для поездок домой – элитный спорткар или что-нибудь попроще, например «Порше».
Впрочем, на церемонии посвящения вокруг меня не мажоры с задранными до небес носами, а вполне обычные на первый взгляд ребята. Девчонка с выкрашенными в ярко-розовый цвет волосами, понурый сутулый парень с тяжелой сумкой и его не в меру надменный дружок. Вот он и впрямь похож на сынка богатого папочки, который в престижную академию попал только потому, что родители не оставили ему выбора. И если с такими все понятно, то что насчет меня? Я-то что здесь делаю?
На невысокой сцене перед парадными дверями стоят несколько человек: как я поняла, это ректор академии и несколько преподавателей. Строгая женщина с убранными назад рыжими волосами и высокий мужчина с миндалевидными зелеными глазами. Ректор называет студентов по именам, приглашает подняться на сцену и вручает первокурсникам значок, ключ от комнаты в жилом корпусе и устав академии. Ничего необычного, но я вновь и вновь ловлю на себе заинтересованный взгляд зеленоглазого мужчины. Да что с ним не так?
Или со мной? Я незаметно осматриваю свое простое черное платье – единственное приличное, что можно было надеть на церемонию посвящения, – но с ним вроде бы все в порядке. Украдкой поправляю прическу и пододвигаю стоящую на земле сумку поближе. А он все смотрит и смотрит. Едва заметно улыбается и на мгновение оттягивает ворот кофейного цвета водолазки, будто нервничает или что-то предвкушает. Понятия не имею, кто это, но он явно моложе своих коллег.
А еще он мне уже не нравится.
– Кейт Харрис, прошу, – громогласно объявляет ректор, и мимо меня на сцену проталкивается та самая девчонка с розовыми волосами.
Улыбается во весь рот и не говорит ни слова, только забирает свои вещи и машет остальным студентам, прежде чем сбежать со сцены и скрыться позади. Интересно, в уставе хоть написано, как пройти к жилому корпусу? И какой из них жилой? Выглядят абсолютно одинаково, куда ни глянь: высокие здания в готическом стиле, небольшие башенки с острыми крышами по краям и замысловатая лепнина. Не хочу даже думать, сколько денег ушло, чтобы отгрохать такие вместо нормального кампуса.
Еще несколько ребят поднимаются на сцену после Кейт – кто-то произносит благодарственную речь, а кто-то молча уходит. Черт, скорее бы уже отстреляться и завалиться спать, иначе я просто сойду с ума. И так-то с трудом помню последние дни в родном Рокфорде. Бесконечные визиты полиции после убийства отчима, слезы матери и собственный страх. Понятия не имею, кто писал мне весь этот месяц, но я не хотела бы встретиться с ним лицом к лицу. Да и не было этого. Ничего не было – ни ублюдка отчима, ни незнакомца, ни залитой кровью гостиной, ни конверта.
Только письмо из академии Белмор и экзамены, которые я с трудом сдала. Но все к лучшему, правда? Рокфорд остался далеко позади, теперь у меня впереди светлое будущее, и даже если меня выпрут из академии раньше, чем я успею ее закончить, домой я не вернусь. Мать справится без меня. Пусть снова выходит замуж, не замечает очевидного и боготворит сомнительных мужиков, с которыми лучше вообще не пересекаться, не говоря уже о том, чтобы водить их к себе домой.
– Ванда Уильямс! – наконец объявляет ректор, чем выводит меня из оцепенения. Неуклюже подхватив сумку, я медленно иду к сцене. Ноги словно налились свинцом и теперь отказываются работать как следует.
Будет жутко неловко, если я споткнусь и завалюсь у всех на глазах. Так, дыши глубже, Ванда, это явно не худшее, что с тобой случалось. И я дышу, поднимаясь на сцену, словно на эшафот. Ректор дежурно улыбается мне и протягивает значок, ключ и устав. Тонкая книжка, где наверняка написано, как себя вести, что носить и когда не вылезать из комнаты, чтобы не наткнуться на недовольного сторожа. Или кто у них тут следит за соблюдением комендантского часа?
Хотя, может, и нет тут никакого комендантского часа.
– Вот как, значит, выглядит студентка, завоевавшая уважение профессора Эллиота, – усмехается ректор и качает головой. Он что, думает, я должна была понять его шутку? Да я понятия не имею, кто такой профессор Эллиот. – У вас наверняка большое будущее, мисс Уильямс.
– Спасибо, – только и говорю я, нервно перебирая пальцами по обложке устава.
Всю свою короткую жизнь я прожила в Рокфорде, никто из моих школьных приятелей не поступил в университет: ребята либо разбежались по колледжам в Иллинойсе, либо остались в городе работать. По крайней мере те, о ком я слышала. А тут оказывается, что какой-то профессор Эллиот меня уважает. Сомневаюсь, что у матери или ее сестры есть знакомые в престижной калифорнийской академии. Тем более в Белморе.
Где Лига плюща, а где наша семья, в самом-то деле.
Но я не задаю лишних вопросов, лишь осторожно киваю и прохожу к другому краю сцены, чтобы спуститься и двинуть к жилому корпусу. И самое страшное в этом – пройти мимо молодого мужчины с зелеными глазами. Пара прядей небрежно зализанных назад платиновых волос спадают ему на лицо, а взгляд будто бы забирается прямиком под кожу, того и гляди пронзит насквозь, как иголка. Любая девчонка на моем месте, зуб даю, сказала бы, что он красивый, а у меня от него мурашки по коже.
Что-то не так. И глаз с меня он так и не сводит. Не сводит, когда я спускаюсь и закидываю сумку на плечо, плюнув на приличия и желание казаться если не красивой, то хотя бы манерной. Не сводит, когда меня окликает какой-то парень. Не сводит, когда на сцену вызывают другую студентку.
Да что тебе надо?!
– Эй, Уильямс! – кричит широкоплечий темноволосый парень едва ли старше меня. Черт, до того задумалась, что его даже не заметила. – Долго тебя еще звать? Или Тварь тебе уже все объяснил и жилой корпус и свою комнату сама найдешь?
Так я и застываю на углу, будучи не в силах понять, о чем он говорит. Какая Тварь? Но теперь хотя бы ясно, как первокурсники ориентируются в этих одинаковых трехэтажных зданиях. Несколько раз глубоко вдохнув, я натягиваю на лицо улыбку и надеюсь, что та не выглядит как оскал. Нормально улыбаться я разучилась еще пару лет назад.
– Понятия не имею, что за Тварь, но я бы не отказалась хотя бы от направления. Какое из трех зданий – жилой корпус?
– Ах, ну конечно же, – закатывает глаза парень и фыркает. – Для тебя он все еще профессор Эллиот. И если он тебя рекомендовал, то им и останется. Не представляю, что нужно сделать, чтобы заслужить рекомендацию такого урода. Ты с ним спишь, что ли?
Интересно, если я в первый же день устрою драку, как быстро ректор укажет мне на дверь? Или на вон те пафосные кованые ворота, едва виднеющиеся за бескрайним зеленым газоном. Потому что мне хочется как следует стукнуть этого парня тяжеленной сумкой. Я же смогу, правда? После всего... Нет, забудь, Ванда. Не тащи это дерьмо за собой в новую жизнь.
Этого не было.
– За языком следи, – бросаю я хмуро и всякие остатки улыбки стираются с губ. – Я твоего профессора Эллиота в глаза не видела, а если тебя мама не научила с незнакомыми людьми разговаривать, то это не мои проблемы. Рано или поздно кто-нибудь научит.
Парень вскидывает брови и оборачивается на сцену – встречается взглядом с зеленоглазым мужчиной и нервно сглатывает. Да, заметив такую мрачную плотоядную улыбку, я бы тоже струхнула, к счастью, адресована она на этот раз вовсе не мне.
– Я тебя понял, Уильямс, – говорит он уже куда спокойнее, потирает виски и явно проглатывает все то, что хотел высказать. У него прямо на лице написано, как он мечтал поставить выскочку с первого курса на место и обломался. – И раз уж мы так и не познакомились, давай с этого и начнем: Генри Тейлор, староста архитектурного факультета и, к несчастью, первого курса.
– Ванда, – в тон ему отвечаю я, – не могу сказать, что знакомство приятное. Ты всех девчонок шлюхами при знакомстве пытаешься обозвать?
К нам, спустившись со сцены, подходит еще одна девушка, и Генри лишь сверкает глазами в мою сторону. Что, хотел еще пару ласковых сказать? Так валяй, чего стесняться, едва ли ты сможешь меня задеть, золотой мальчик.
Но вслед за девушкой со сцены спускаются преподаватели с ректором, так что нашему короткому знакомству приходит конец. Что бы ни хотел сказать Генри Тейлор, узнаю я об этом, только когда мы встретимся где-нибудь в кампусе, и наверняка еще пожалею обо всем, что позволила себе ляпнуть. Не жили хорошо, нечего и начинать, правда, Ванда? Надо же было так вляпаться в первый день.
– Не задерживайтесь, не задерживайтесь. – Ректор подталкивает нас троих в сторону дальнего здания. Наверное, это и есть жилой корпус. – До комендантского часа всего сорок минут, а первокурсникам нужно еще адаптироваться. Мистер Тейлор, вы же и так прекрасно все это знаете.
– Виноват, профессор, – неискренне улыбается тот. – Не переживайте, сейчас я провожу девушек до общежития.
– Вот и замечательно, – говорит ректор Генри, а затем поворачивается к зеленоглазому мужчине: – А вы, Эллиот, задержитесь еще на пару минут. У меня есть пара правок к вашему расписанию.
Черт, могла бы и сама додуматься. Все вокруг болтают о том, что меня рекомендовал к поступлению профессор Эллиот, а этот мужик весь вечер не спускает с меня взгляд и улыбается – чего проще сложить два и два. Да и Генри смотрел на него с такой опаской, словно мог вылететь из академии за одно неверное слово в его сторону.
Или в мою.
Только кто он такой? И какого черта ему от меня надо? Откуда он меня знает?
В горле встает знакомый ком, тело пробивает мелкая дрожь, а дыхание учащается – точно так же, как и месяц назад, когда жизнь перевернулась с ног на голову. Генри что-то болтает и показывает в сторону общежития, но я к нему не прислушиваюсь. Прямо на ходу запихиваю устав и ключи в сумку и достаю телефон, но у меня ни новых сообщений, ни пропущенных. Ничего.
Но так и должно быть, правда? Я сменила номер, теперь ни один сумасшедший меня не достанет. И едва ли психопат с бабочками, кем бы он ни был, – профессор в дорогущей закрытой академии. Так не бывает. Психи не учат людей, это все равно что представить убийцей заботливого психолога.
Все в порядке, Ванда. Ты в безопасности. Ты далеко.
Общежитие встречает нас холлом с высоким расписным потолком и резными деревянными панелями на стенах, и на мгновение я отвлекаюсь от собственных мыслей. До чего же здесь все-таки красиво: от висящих на стенах репродукций картин знаменитых художников до высоченных колонн с лепниной. Я словно попала в настоящий замок, вот только принцесса из меня не вышла.
– Твоя комната на втором этаже, Уильямс, – кивает в сторону широкой мраморной лестницы Генри. – Живешь вместе с Холт, она второкурсница, как-нибудь посвятит тебя в курс дела.
Кивнув девушке и Генри напоследок, я поднимаюсь по лестнице и жадно изучаю каждый уголок общежития глазами. Кажется, будто академию Белмор и впрямь построили где-нибудь в шестнадцатом веке, причем не у нас в Штатах, а в Шотландии, например. Черт, и как меня угораздило получить грант именно сюда? Не верю, что одной характеристики от профессора хватило, чтобы ректор хлопнул в ладоши и сказал: «Да, конечно, я заплачу полмиллиона за семестр за Уильямс, почему бы и нет».
Дверь с табличкой «Уильямс/Холт» в коридоре второго этажа едва ли не первая. Я успеваю лишь сделать несколько шагов и потянуться к ручке, как та распахивается и едва не бьет меня по носу. Повезло, что отскочить успела, иначе ходить мне с фингалом под глазом всю первую неделю.
– Ага! – радостно восклицает девушка с копной кудрявых рыжих волос. Улыбается и поправляет лямку черного топа с белой звездой посередине. – Ты Уильямс, да? Та удивительная штучка, которую рекомендовал Тварь? Поздравляю! Стала звездой академии в первый же день, хотя способ выбрала сомнительный, как по мне. Но я все это видела, когда раскладывала карты в последний день каникул. Я Микаэла, кстати. Микаэла Холт. Приятно познакомиться.
Боже, у меня сейчас голова пойдет кругом: Микаэла говорит так быстро и много, что я улавливаю в лучшем случае половину. Слишком много на меня сегодня навалилось: от дороги от отеля до неприятного приветствия Генри и тяжелого мрачного взгляда профессора Эллиота. И что-то мне подсказывает, что его имя я услышу еще не единожды.
Хуже того, я наверняка буду слышать его каждый день. Репутация, судя по прозвищу, у него так себе, и получить от него рекомендацию в академии Белмор сродни чуду. Иначе я не знаю, какого черта все так с ней носятся.
– О, ты хочешь зайти, наверное, – продолжает Микаэла и отступает в сторону, позволяя мне пройти в комнату. – Прости, я просто люблю поболтать. У меня весь прошлый год соседки не было, так я думала, повешусь тут со скуки. После комендантского часа делать просто нечего. Твоя кровать левая, кстати, шкаф и стол – тоже. Я их не трогала, честное слово.
– Спасибо, – выдыхаю я устало, прежде чем бросить сумку у кровати и упасть лицом в мягкую подушку. Как же приятно.
– Как тебя зовут? А то я что-то не с того начала.
– Ванда.
– Как ты относишься к ночным посиделкам, Ванда?
– Сегодня? Никак, – хмыкаю я.
Сегодня я хочу только одного: накрыться одеялом с головой и не вылезать до завтрашнего утра. Если верить расписанию, первое занятие у нас только в двенадцать часов, так что шанс выспаться есть. И я, так и не рассмотрев комнату как следует, даже не закинув вещи в шкаф, скидываю платье и забираюсь в постель. Холодную и насквозь пропахшую благовониями, но наконец-то безопасную.
Здесь меня никто не тронет. Никто не найдет. А самое страшное, с чем я могу столкнуться, – болтливая соседка.
– А что там насчет профессора Эллиота? Я хочу узнать все из первых рук.
– Спокойной ночи, Микаэла.
Муза
И все-таки в Белморе оказалось не так плохо, как я представляла поначалу. Мягкая удобная кровать, милая, пусть и болтливая, соседка и не такие уж сложные занятия. В первые дни я успела познакомиться лишь с парой преподавателей, но ни один не пытался смешать меня с грязью или поставить ниже остальных. Им нет дела до того, что я учусь здесь только по чьей-то милости.
Я не сталкивалась с профессором Эллиотом – или мне тоже стоит звать его Тварью? – с церемонии открытия, и сейчас, сидя в аудитории в ожидании его первой лекции, меня наконец накрывает волнение. Кто же он все-таки такой? И почему дал мне рекомендацию?
Но спокойно подумать мне сегодня не суждено.
– Нашли еще одну девушку!
Кейт Харрис вихрем врывается в аудиторию, будто так и надо. Ярко-розовые волосы развеваются во все стороны – наверняка бежала по коридору, а то и по всей территории академии, лишь бы побыстрее разболтать громкую новость. Не хватало еще слушать ее бесконечный треп об очередном поехавшем с ножом. Мне и так хватило.
Я отворачиваюсь к окну и на мгновение бросаю взгляд на пасмурный пейзаж снаружи: отсюда не видно ничего, кроме редеющего газона во дворе и высоких стен соседнего корпуса. Академия Белмор сегодня – все равно что чертов Сайлент Хилл[1] с одинаковыми серыми зданиями и густым туманом повсюду. Не хватает только уродливых тварей, но за них сегодня Кейт и ее любимые монстры. За первую неделю я услышала от нее столько историй об убийствах, сколько не видела в новостях за всю жизнь.
Стоило бы достать наушники, пока она не успела разойтись. Но уже слишком поздно.
– Дай глянуть! – Энди – наш однокурсник – выдергивает из рук Кейт телефон и приоткрывает рот от удивления. – Мать твою, ну и дичь. Не удивительно, на такую серость только психопаты и клюют.
– Для тебя все серость, у кого сиськи из кофты не вываливаются. – По голосу слышу, что Кейт закатывает глаза, и все-таки достаю из стоящей под столом сумки наушники. Может быть, еще успею избавить себя от их болтовни. – Дело не в том, кого убили, а в том, как: это снова студентка, и у нее снова полный рот синих бабочек. Одно с другим-то сможешь сложить?
– Могу, Харрис. Ты смотришь слишком много тру-крайм видео, а какой-то отбитый хрен просто дрочит на бабочек.
С каждой секундой они ругаются все громче, осыпают друг друга шутливыми оскорблениями и отмахиваются от подтянувшихся ко входу в аудиторию ребят, а я так и замираю с наушниками в руках. Кейс от них с грохотом валится на пол и отскакивает в сторону, но перед глазами у меня уже далеко не натертый до блеска дорогой паркет и собственные туфли. Нет, вовсе нет. Я даже не могу сказать, действительно ли я до сих пор в академии.
Десятки ярко-синих бабочек у него во рту, блестящие иголки в его безвольно повисших руках и кровь – кровь повсюду, от мягкого коврика до стен в нашей гостиной. Но гораздо хуже были его закатившиеся и помутневшие глаза.
Ты врешь сама себе, Ванда. Хуже всего было сообщение, и ты всегда знала, кто и кому его написал. Я сглатываю подступивший к горлу ком и крепко хватаюсь за край стола – до боли, до побелевшей кожи. Не помогает. Сколько раз говорила себе не вспоминать об этом? И каждый раз одно и то же.
Этого не было. Этого не было. Этого не было.
«Это мой тебе подарок, дорогая Ванда». «Я спас тебя». «Ни у кого нет права прикасаться к моей музе».
Боже, меня сейчас вывернет наизнанку прямо здесь, в чертовой аудитории, где оглушительно громкий голос Кейт Харрис раздается прямо над ухом. Сливается с другим голосом, которого я никогда не слышала, и превращается в отвратительную какофонию.
Я прикрываю глаза и качаю головой, запускаю пальцы в волосы и гоню непрошеные воспоминания прочь. Прошел месяц, я уже далеко от Рокфорда, и смерть отчима – не мое дело, им занимается полиция. Вот они пусть и выясняют, кто написал ту проклятую записку кровью и причем здесь синие бабочки. Это всего лишь глупое совпадение, а я...
– Ты в порядке, Уильямс? – Наконец до меня доходит, что говорит Кейт, хотя слова до сих пор долетают, словно из-под толщи воды. Или из-за густой пелены тумана. Я дышу глубже. Чаще. Спокойнее.
– Да позови ты медсестру, хватит над ней прыгать, Харрис, ты что, не видишь, что ей плохо? – Это уже другой голос, но у меня нет сил вскинуть взгляд и узнать, кто там.
Отмахнувшись от Кейт, я поднимаю упавший на пол кейс и разлетевшиеся по сторонам наушники. Только наигранной заботы мне не хватало, все прекрасно знают: в академии Белмор каждый сам за себя, уж это-то я за первую неделю прекрасно уяснила. И к тем, кто не родился с золотой ложкой во рту, здесь относятся соответствующе: улыбаются тебе в лицо, а за глаза поливают грязью и мечтают подставить в любой удобный момент. Потому что тебе, грязь, рядом с ними не место.
Гниль. Такая же, как и мой отчим.
Спасибо, что хотя бы преподаватели держатся достойно.
– Я в норме, – говорю я, а голос все-таки дрожит. – Просто голова закружилась, ничего особенного. Болтайте себе дальше, пока профессор не пришел.
Половина аудитории разом оборачивается к дверям, но те лишь немного приоткрыты – в коридоре до сих пор ни души, хотя занятие уже минут десять как должно было начаться. История литературы – предмет, который мне и даром не нужен, но почему-то оказался у меня в расписании.
– Ну и отлично. – Кейт хлопает меня по плечу, словно мы с ней лучшие подружки, а потом снова разворачивается к Энди. – Так-то она права, надо завязывать, пока Тварь не пришел. Он нам головы откусит, если мы при нем хоть слово лишнее скажем.
– Вот и завязывай. Я про твоих убийц с бабочками слушать не хочу, мне хватило и того, который из сердец цветы вырезал. Мало того, что в те годы весь Лос-Анджелес на ушах стоял, так еще и ты до меня постоянно докапывалась. Найди себе кого-нибудь с такими же нездоровыми фиксациями, окей?
По высоким окнам аудитории одна за другой стекают капли дождя, а я вновь прикрываю глаза. Дыхание постепенно выравнивается, сердце успокаивается и уже не барабанит в груди как сумасшедшее, а перед глазами не осталось синих пятен, подозрительно похожих на бабочек.
Этого не было. Все в порядке. Я в безопасности.
Но так запросто себя не обманешь. Вспоминая о нескольких плотных конвертах, что я храню в коробке под замком, я сминаю пальцами плотную форменную юбку и прикусываю нижнюю губу. Этого не было, но я до сих пор храню его сувениры. Чертовых синих бабочек, высушенных и наколотых на иглу, как у настоящего коллекционера. Он хочет, чтобы я помнила. Хочет, чтобы я точно знала: такие «подарки» не делают просто так.
Все в порядке. Я в безопасности. Он не доберется до меня в закрытой академии у черта на куличках – да и с чего бы? Грант я получила лишь чудом, экзамены сдала на чистом упорстве, мне просто хотелось свалить подальше из нашего проклятого дома. И не пускают сюда кого попало, получить пропуск – тот еще квест.
Я в безопасности.
Двери аудитории наконец распахиваются, и внутри мгновенно воцаряется тишина.
Профессор Эллиот – легендарная фигура, о которой даже первокурсники слышат в первый день. Не знаю, с чего его все так боятся и ненавидят, на вид ничего особенного: высокий и бледный, как сама смерть, с пронзительными зелеными глазами и забранными назад платиновыми волосами. Пиджак поверх водолазки. Такой мимо пройдет – подумаешь, что романтик какой-нибудь напыщенный.
Однако вдоль позвоночника пробегает табун мурашек, стоит профессору Эллиоту остановить на мне взгляд. Цепкий, внимательный – кажется, он пытается то ли просканировать меня, как рентген, то ли превратить в горстку пепла.
Я сглатываю. Ладно, теперь понятно: он из тех, кем лучше любоваться издалека. Потому что мне уже хочется вскочить с места и выбежать из аудитории, лишь бы он больше на меня не смотрел. Какого черта? Почему не на Кейт с ее розовыми волосами, которые едва вписываются в устав? Или не на Генри? Он староста, вот с него и надо за всех спрашивать.
Но нет. Профессор смотрит на меня долгих секунд тридцать, а потом криво ухмыляется и небрежно бросает кожаный портфель на стол, щелкает пультом проектора. На белоснежной стене у него за спиной вспыхивают надписи, только я не могу различить ни одну из них. Дрожь бродит по телу, а к горлу подступает противная тошнота.
Не было. В порядке. В безопасности.
Дыши, ничего страшного не случилось.
– Я смотрю, в этом году мне повезло, – с легкой усмешкой говорит профессор Эллиот и скрещивает руки на груди. – Всего двенадцать первокурсников, и ни одного заинтересованного лица. Кто-нибудь из вас думал подготовиться к первому занятию? Хотя бы немного?
Ответом становится гробовая тишина, отмалчивается даже обычно громкая Кейт. Как и я, она едва не сползает под стол, но вовсе не от сковавших изнутри неприятных ощущений – от страха.
– Так и знал.
Манера говорить у него надменная, но голос на удивление приятный – обволакивающий и бархатистый, таким бы аффирмации читать. Или сказки на ночь. С моих губ срывается едва слышный смешок: вот это был бы номер, самый строгий и противный профессор академии читал бы мне на ночь сказки. Я бы на это посмотрела.
– Развлекаетесь, мисс Уильямс? – улыбается он, повернувшись ко мне, но взгляд у него все такой же мрачный и пронзительный. Ни капли веселья. – Что ж, давайте повеселимся вместе.
– Простите, профессор Эллиот, я не хотела вас прерывать, – произношу я спокойно, а сама боюсь обернуться или просто отвести взгляд.
Кто знает, с чего ему вздумалось прикопаться именно ко мне, как будто в аудитории других ребят нет. Может, он брюнеток не любит или галстук мой ему не понравился. Да, завязала не как положено, но разница-то? А может, у меня просто болезненный вид, вот и решил поиздеваться. Не зря же его Тварью прозвали.
Или он просто хочет показать тебе, что его рекомендация дорогого стоит, Ванда.
– Не сомневаюсь. Но что-то же вас развеселило, правда? И раз уж вы все равно заявили о себе, давайте начнем знакомство с вас: расскажите о себе, мисс Уильямс.
Дождь все громче барабанит по окнам, и во вновь повисшей в аудитории тишине этот звук кажется оглушительным. Дождь и мое сбившееся дыхание – отличный дуэт. В поисках поддержки я на мгновение оборачиваюсь в сторону Кейт и Энди, но те лишь качают головами и поджимают губы, словно и сами не ожидали ничего подобного от профессора Эллиота.
Я обвожу взглядом всю аудиторию, пока не останавливаюсь на яркой надписи, спроецированной на стену. История и теория английской литературы. Название предмета и никаких подсказок. Что ж, судя по всему, я обречена стать жертвой профессора на ближайшие полтора часа.
– Вы ведь уже меня знаете, раз называете по фамилии, – говорю я спустя несколько долгих мгновений. И откуда только наглости набралась? – Давайте лучше начнем знакомство с вас.
Вот и все, я только что подписала себе смертный приговор – теперь в академии мне делать нечего, меня исключат уже в конце года, когда я не сдам экзамен по истории литературы. Потому что после такой выходки профессор в лучшем случае будет игнорировать меня оставшиеся полгода, а потом завалит, а в худшем сделает грушей для битья. Старшекурсники рассказывали, что таких у него навалом.
А еще он может отозвать рекомендацию. Интересно, это сработает, если меня уже зачислили?
Однако на лице профессора Эллиота проступает широкая улыбка – саркастичная, вовсе не искренняя, – и он коротко склоняет голову на бок. Щурится, словно в попытках рассмотреть меня получше. Что, хочешь запомнить свою жертву? Я фыркаю и сильнее выпрямляю спину. Как будто меня может напугать какой-то зарвавшийся препод. В моей жизни столько кошмаров, что ему и не снилось.
Было. Больше нет. Нет.
– Рид Эллиот, мисс Уильямс, – тянет он, подходит ко мне и облокачивается на мой стол обеими руками. Черт, да ему же лет тридцать, не больше – на лице ни единой морщины, даже самой мелкой, а зеленые глаза на деле до жути выразительные. И лучше бы я и дальше об этом не знала. – Ваш худший кошмар, если верить некоторым студентам. В ваших силах исправить это до конца семестра – учтите, я не принимаю экзамен ни за красиво завязанный галстук, ни даже за расстегнутую на несколько пуговиц блузку. Только за ваши знания и умения. Идеальные, мисс Уильямс.
Несколько мгновений мы смотрим друг на друга, и мне мерещатся искры любопытства и откровенного восторга в его глазах. Господи, да чем я ему так не понравилась? Но в соседнем конце аудитории прыскает от смеха Генри, и профессор Эллиот оборачивается к нему.
Спасибо, господи, если вдруг ты действительно существуешь, что спас меня от этого сомнительного типа. Я тихо выдыхаю и едва не сползаю под стол. Спасибо и сомнительному типу – за то, что своими выходками выбил из моей головы воспоминания о тех проклятых днях в родном городе. В доме матери, где я никогда не чувствовала себя в безопасности.
Этого не было.
Да, лучше я подумаю о чем-нибудь другом, например, об истории английской литературы. Может быть, у меня все-таки есть шанс сдать экзамен в конце семестра, если буду держать рот на замке остаток занятий. Но ни бархатистый голос профессора, ни его до одури вкусный парфюм, ни стройные ряды букв перед глазами не успокаивают и не помогают сосредоточиться: в ушах то и дело звучит голос Кейт.
Полный рот синих бабочек.
Нашли еще одну девушку.
Моя муза.
– Не витайте в облаках, мисс Уильямс.
– Простите, какой был вопрос, профессор?
Я не сдам ни историю литературы, ни какой-либо другой предмет, если не выброшу эту дрянь из головы. А я знаю, что не выброшу, потому что палец под столом уже скользит по экрану телефона, набирая запрос в поисковике.
Убийства. Бабочки. Лос-Анджелес.