Синие бабочки

Муза
Под конец учебного дня я просто валюсь с ног, и дело далеко не в назойливом профессоре Эллиоте, который, кажется, возненавидел меня сильнее, чем остальных. Впрочем, если слушать Кейт, ненавидит тот всех без разбора и в академии работает лишь из-за того, что ему нравится смотреть, как студенты страдают. Болтовне Кейт верить – себя не уважать, но от профессора мне еще достанется, тут даже думать нечего.
Одинаковые коридоры академии с лепниной на потолке и резными деревянными панелями на стенах сменяются высокой мраморной лестницей, которой место скорее в замке, нежели в закрытом университете, спрятанном в самом центре Калифорнии. Отсюда рукой подать до Лос-Анджелеса, тем не менее на территорию не суются даже туристы. Да что там, я сама знать не знала ни о какой академии Белмор, пока мне не пришло заветное письмо.
Я выхожу сквозь парадные двери учебного корпуса и бреду к точно такому же – жилому – через идеально подстриженный газон. Небо все еще хмурое, но погода уже чуть получше: в воздухе стоит приятный запах недавно прошедшего дождя, и я вдыхаю поглубже. Успокоиться, увы, не выходит.
Черт.
Интересно, какими глазами посмотрят на меня в ректорате, если я подам заявление об отчислении в середине года? Скажут, что совсем с катушек слетела и упускаю шанс, который таким, как я, выпадает раз в жизни? Или только ухмыльнутся и пожелают счастливого пути до Иллинойса? Да наверняка. Какое им до меня дело?
Наконец перед глазами вырастает знакомая дверь – одна из десятков таких же на этаже – с табличкой «Уильямс/Холт», и я с силой толкаю ее вперед. Наша комната встречает меня густым ароматом благовоний, и становится ясно: Микаэла снова развлекалась с ароматическими палочками, а то и жгла что-нибудь. Может, раскладывала карты или рисовала звезды. Понятия не имею, чем она на самом деле занимается, но всем рассказывает, что заглядывает в будущее и читает судьбы по дешевым таро с Амазона.
– Ты бы хоть окно открыла, – бормочу я, закашлявшись, и с трудом поворачиваю ручку на тяжелой раме. Внутрь врывается прохладный вечерний воздух, а Микаэла недовольно морщится. – Дышать же невозможно.
– Душно стало, только когда ты зашла, – улыбается она в ответ и с ногами забирается на свою кровать. Садится по-турецки и заговорщицки щурит серо-зеленые глаза. – Говорят, ты умудрилась заткнуть Тварь. Уважаю, Ванда, мало кто решается открыть рот в его присутствии. В последний раз это была Джессика с третьего курса, которая пригласила его на свидание и мгновенно стала звездой академии. Жаль, после его нападок ей пришлось жаловаться ректору и устраивать настоящий скандал. Шуму было – жуть. Я думала, либо она отчислится, либо его уволят. Но они оба до сих пор с нами. Верю, что тебе повезет больше.
Не академия, а огромное болото – стоит кому-то сделать глупость, как об этом уже знают все. Микаэла учится на втором курсе, ей не должно быть никакого дела до того, что там происходит на занятиях у первокурсников. Хотя о профессоре Эллиоте не болтает только ленивый: часть сходит по нему с ума и мечтает, чтобы он унизил их где-нибудь в спальне, а для остальных он просто заноза в заднице. Мы ведь учимся на архитектурном, к чему нам история литературы? А в программе она стоит вплоть до третьего курса.
– Забей. – Я закатываю глаза. – Мы просто мило поболтали на занятии. Так мило, что теперь он точно завалит меня в конце семестра.
– Завалит так, как мечтала Джессика?
– Боже, Микаэла, ты совсем того?
Она смеется, а я качаю головой и открываю шкаф. Мебель в Белморе под стать всему остальному – пафоса много, а толку мало: огромные шкафы, кровати со столбиками и балдахинами, дорогой паркет и мягкие ковры, а мне хотелось бы простой комод с ящиками, которые можно закрыть на ключ, и кровать поменьше. Но что есть, то есть.
Взгляд невольно падает на небольшую коробку, спрятанную между рядами длинных черных юбок и светлых блузок, и я так и замираю, протянув руку к вешалке с пижамой. Там, на дне, спрятаны его письма. Все до единой синие бабочки и блестящие от крови иголки.
Нет.
Я хватаю пижаму и спешно переодеваюсь, не прислушиваясь к голосу Микаэлы. Понятия не имею, о чем она рассказывает – болтает о подвигах других старшекурсников или пытается обсудить со мной профессора Эллиота, – слышу лишь, как кровь шумит в ушах, а в груди отбивает чечетку сердце. Это никогда не закончится, если я не взгляну в глаза своему страху.
Всего-то и нужно, что почитать об убийствах в городе. Я смогу, ничего такого в этом нет – наверняка это кто-то другой, в конце концов, он жил в Иллинойсе, я точно знаю. Иначе никогда не добрался бы ни до меня, ни до отчима.
А если он переехал вслед за мной? Наблюдает из-за угла, следит каждый раз, когда я выхожу из одного корпуса и бреду в другой? А если где-нибудь здесь стоит камера? Я в страхе оглядываюсь, но на потолке ничего, кроме лепнины в виде витиеватого плюща; не смотрит на меня с вершины соседнего шкафа яркий глаз камеры. Ни-че-го.
– Ты чего, Ванда? – спрашивает Микаэла, подорвавшись с кровати и встав рядом со мной. – Увидела дух бывшего студента? Вряд ли ты с таким лицом о Твари фантазируешь.
– Ой, катись к черту, – отмахиваюсь я. Спасибо дурацким шуткам соседки – страх все-таки отступает на второй план. – Просто задумалась, вот и все. Скажи спасибо Кейт Харрис – это она сегодня полдня болтала об убийствах студенток неподалеку от академии.
– Да о них только немой не говорит. – Она пожимает плечами и хватает с прикроватной тумбочки зажигалку, поджигает недавно потухшие благовония и глубоко вдыхает удушливый запах сандала. Боже, ну и дрянь. – Я тут сделала расклад, станет ли кто-нибудь из наших жертвой, но удача на нашей стороне – карты говорят, что Коллекционер до нас не доберется. Но это и без карт было понятно, у нас охраны по периметру столько, будто мы учимся в Белом доме.
Коллекционер. Прозвище у него – кто бы это ни был – соответствующее: западающее в душу, противное и ассоциации вызывает те еще. В старшей школе я читала «Коллекционера» Джона Фаулза и понимаю, откуда ноги растут. И скольких еще девушек он планирует сделать своей Мирандой? Когда остановится?
– За последние два года убили уже шестерых девчонок, – продолжает Микаэла, не обращая внимания на мое недовольное лицо. – Все примерно нашего возраста, темноволосые. Я бы сказала, что история вполне в твоем стиле, ты же любишь у нас всякий мрачняк и ходишь вечно с таким видом, будто сама мечтаешь кого-нибудь прикончить, но... – Соседка взмахивает рукой, указывая на мою копну темных волос. – Сама понимаешь, так шутить даже я не стала бы.
Так шутить не стал бы даже недалекий Генри, но говорить об этом Микаэле я не собираюсь. Лишь кисло улыбаюсь – пусть думает, будто я переживаю о всяких глупостях. Например, что мне до одури страшно, что я стану следующей жертвой этого Коллекционера.
Как же, как же. На самом деле я молюсь, чтобы он не оказался тем самым сумасшедшим из прошлого, стабильно посылающим мне письма.
Я сглатываю и забираюсь в кровать, с головой накрываюсь одеялом и судорожно набираю уже знакомый запрос в поисковике. В прошлый раз я не решилась прочесть и пару новостей – накатила тошнота, голова закружилась, а перед глазами потемнело. Натурально чуть в обморок не свалилась прямо в аудитории. Если отключусь сейчас, ничего страшного не случится. Микаэла решит, что я решила лечь спать пораньше, а я... Приду в себя как-нибудь, правда же?
Или же это будет бесславная смерть от страха в собственной постели.
Нервно усмехнувшись под нос, я просматриваю одну страницу за другой. Новостей просто море, не говоря уже о десятках конспирологических теорий на форумах, но плевать мне на них хотелось. Я снова и снова смотрю на фотографии девушек, как две капли воды похожих на меня: да, черты лица не те, но силуэт, возраст, манера одеваться и даже фигура – все напоминает обо мне.
Вдоль позвоночника пробегает холодок, я поджимаю пальцы ног и шумно сглатываю. Я видела похожих девушек в Иллинойсе, когда мы с матерью и отчимом еще жили в Рокфорде. А фотографии с места преступления? Должна быть хоть одна за два года, не могли совсем ничего не слить в сеть. Но на глаза попадаются лишь однообразные пейзажи то ли парков, то ли полей вроде того, что простирается за академией. Такими только скучные энциклопедии иллюстрировать.
А потом я все-таки вижу их.
Ярко-синие бабочки, насаженные на испачканные запекшейся кровью длинные иглы. На первой фотографии всего одна, на второй – целая гора. И я точно знаю, где они находились, когда нашли тела девушек. Не меньше пяти торчали из-под приоткрытых от ужаса губ, несколько красовались между тонких – как у меня – пальцев, а еще парочка спряталась под изорванной одеждой.
Капли крови на их припорошенных пыльцой крылышках, сломанные усики и, что гораздо страшнее, сломанные жизни и изуродованные тела. В сети нет ни одной фотографии девушек в тот момент, когда их нашли, но я вижу, как они выглядели. Я знаю. Потому что я с этим уже сталкивалась.
Потому что это его рук дело.
Отбросив телефон на простынь, я срываю одеяло и глубоко, жадно вдыхаю – раз, два, три. Плевать и на противный аромат сандала, и на удивленный взгляд Микаэлы, и на едва различимый запах табака с улицы. Разве на территории академии не запрещено курить? Плевать.
Коллекционер – то же чудовище, что прикончило моего отчима. Та же тварь, что называла меня своей музой. То же чудовище, что писало кровью на нашем полу – не дорогом паркете, как в Белморе, а на простом ламинате. И пусть я ненавидела отчима и сама думала, как бы задушить его посреди ночи, я никогда не хотела, чтобы... Чтобы...
Боже, меня сейчас наизнанку вывернет.
– Да ты вся позеленела, подруга, – причитает Микаэла и тушит ароматические палочки. – Сказала бы, что тебя от сандала так воротит, я бы потерпела, пока ты снова не уйдешь. Давай, вставай, я отведу тебя в медкабинет.
– Я в порядке, Микаэла. Правда.
– В таком, что сейчас заблюешь ковер. Думаешь, нам уборщицу вызовут? Ага, мечтай – заставят оттирать, потому что студенты Белмора должны сами отвечать за свои поступки. Да что я тебе рассказываю, ты же читала устав, когда поступила.
Вдох. Выдох. Прохладный воздух пробирается глубже в легкие, и кажется, будто наполняет собой каждую клеточку тела. Немного, но становится легче – еще пара минут, и я приду в себя. Возьму телефон и очищу историю поиска, будто никогда и не читала ни о каком Коллекционере. Забуду наш с Микаэлой разговор и снова буду делать вид, что все в порядке.
Что я сбежала. Что я в безопасности. Что здесь он никогда меня не найдет.
Буду врать себе, пока ложь вновь не заслонит собой все остальное и моей главной проблемой не станет любовь Микаэлы к благовониям и ссора с профессором Эллиотом. Может, стоит еще пару раз ему нахамить? Тогда я быстро забуду обо всем этом дерьме. Говорят, он кому угодно способен устроить веселую жизнь.
– Я серьезно. Все нормально, иди дальше гадай на хорошие оценки, чтобы из академии не выперли.
– Ну ты посмотри на нее, я со всей душой, а она... – Микаэла театрально прикладывает ладонь к груди и прикрывает глаза. – Ты иногда такая язва, Ванда, не представляю, как тебя люди терпят.
– Спасибо.
– Спасибо скажешь, когда выйдем от медсестры. А сейчас натягивай халат поверх пижамы и пошли.
Мы прожили в одной комнате всего неделю, но я уже уяснила пару негласных правил: спорить с Микаэлой Холт бесполезно, и если ей что-то взбрело в голову, то лучше просто подыграть. А еще она хороший человек, несмотря на заскоки насчет магии. И лучше я прогуляюсь до медицинского кабинета, чем заставлю ее читать мне нотации остаток вечера.
Ее. Читать нотации. Мне. Обычно это моя работа.
Я криво ухмыляюсь и выключаю телефон, прежде чем накинуть на плечи халат и выйти из комнаты вслед за соседкой. Вернусь и все удалю. Обязательно.
Муза
Медицинский кабинет в Белморе такой же пафосный, как и все остальное. Просторное помещение с высокими сводчатыми потолками, уже знакомая лепнина – она изображает те же ветви плюща – и оборудование прямиком из лучших больниц штата. Краем глаза я поглядываю на внутренний двор сквозь оконное стекло, но уже стемнело, и видно лишь стоящие вдоль аллеи фонари, издалека напоминающие длинные факелы. Что ж, будь это факелы, я бы точно решила, что попала в Хогвартс.
Так себе из Белмора школа магии, конечно.
– Что-нибудь болит, мисс Уильямс? – заботливо спрашивает медсестра Кларк и жестом просит меня приподнять голову. На мгновение светит мне в глаза фонариком и заставляет приоткрыть рот. – Вы бледноваты, но в целом ничего критичного не вижу. Температуры нет, пятен на коже – тоже.
– Я в порядке, честно, если бы не соседка по комнате, я бы и не стала спускаться к вам перед комендантским часом. – Я качаю головой, едва прикрыв рот, и отодвигаюсь от медсестры на пару дюймов. От нее пахнет сладковатыми духами, и от одного только запаха у меня начинает болеть голова. Будто благовоний Микаэлы мало было. – Просто настроение было паршивое, хотела побыть одна, а она как заладит: «Тебе плохо, пошли в медкабинет».
– Цените таких подруг, мисс Уильямс, – по-доброму улыбается она в ответ, а затем откладывает в сторону небольшой планшет и кивает на двухстворчатые резные двери. – А пока можете идти. У вас есть еще полчаса, думаю, до комнаты вполне успеете добраться.
– Да уж как-нибудь справлюсь, спасибо.
Неужели я так много прошу? Пару минут тишины и одиночества в чертовом современном замке, где никто меня толком не знает. С Микаэлой мы общались пару дней по вечерам, и она единственная приятная девчонка из тех, с кем мне довелось встретиться. О заносчивом и самодовольном Генри не хочется даже вспоминать – его рожу в коридоре увидишь, так сразу ясно становится, что сейчас начнутся скабрезные шуточки и попытки уколоть. Кейт и ее дружок Энди вечно на своей волне, да и слушать про очередного преступника или как первокурсница блевала в туалете после пьянки в честь поступления – нет, сегодня это точно не для меня.
А про профессора Эллиота я не хочу даже думать. Одно дело – знать, что это он рекомендовал меня к поступлению, и смотреть на него издалека, ловить на себе его многозначительные улыбки и тяжелые взгляды; и совсем другое – познакомиться с ним лично. Саркастичный, самоуверенный и... И по-своему красивый, что уж там. Но идти по стопам третьекурсницы, о которой рассказывала Микаэла, я не собираюсь. Да и мало ли в мире симпатичных парней.
Мужчин, Ванда. Ему лет тридцать – всего лет на десять меньше, чем нашему поганому отчиму. Хочешь сменить шило на мыло? Поддаться новому уроду, раз от одного чудом удалось сбежать, а?
Хватит. Хватит. Хватит!
Остановившись посреди длинного коридора первого этажа, я опираюсь рукой на стену и пытаюсь отдышаться. Почему каждый раз, когда я успокаиваюсь, этот противный голос в голове снова напоминает о прошлом? Для чего? Рокфорд остался далеко позади, отчим и того дальше – глубоко под землей, где ему самое место, а мне никто не угрожает.
Перед глазами всплывают плотные конверты из крафтовой бумаги, засыпанные пыльцой изнутри, с мелкими пятнами крови и чернил. Страница в сети, где обсуждали Коллекционера, и горящие глаза Кейт Харрис. Нашли еще одну девушку, и наверняка не последнюю. И в следующий раз я тоже получу конверт, даже если больше Коллекционер никак не даст о себе знать.
И я уже не сомневаюсь, что убийства в Лос-Анджелесе и убийство отчима – дело рук одного и того же человека. Много ли психов заморачиваются тем, что запихивают в рот жертвам засушенных бабочек? Где только достает столько?
Нет, нет, выброси эту ерунду из головы сейчас же. Но уже слишком поздно: тошнота накатывает с новой силой, и меня едва не рвет прямо на паркет перед чьей-то комнатой. Подняв глаза на табличку, я замечаю худшую фамилию, какую только можно было увидеть в такой ситуации.
Тейлор. Черт.
С трудом, но мне удается удержать в себе отвращение к прошлому, а вместе с ним и остатки ужина. Нечего здесь торчать, нужно вернуться к себе, пока Генри не вышел из комнаты и не взглянул на меня с такой снисходительностью, словно оплачивает мое обучение в Белморе из собственного кошелька. Одно только воспоминание об этом взгляде вызывает во мне новую волну неприязни, и я, запахнув халат посильнее, шагаю в сторону парадной лестницы.
В уставе нет ни слова о том, можно ли бродить по академии в халате и пижаме, но я подозреваю, что сторож или кто-нибудь из старост запросто придумают новые правила, если заметят меня в таком виде. Но ничего не поделаешь, пусть хоть медсестру опрашивают, если захотят, – мне просто стало плохо, пришлось спуститься в медпункт, пусть и с подачки Микаэлы. Куда она унеслась, интересно? Ни секунды на месте усидеть не может. Я пробыла в кабинете от силы минут десять.
– Двадцать минут осталось, – раздается за спиной до боли знакомый насмешливый голос. Генри, конечно же. – Да и с чего это ты шляешься по коридорам в таком виде? Между прочим, правила одинаковы для всех, для любимчиков преподавателей исключений не делают.
– В правилах о халатах ни слова, – кисло отвечаю я, не оборачиваясь. Просто дойду до лестницы побыстрее, поднимусь к себе, и дело с концом. Не станет же он тащиться за мной аж до нашей с Микаэлой комнаты. – Кроме того, что они должны быть форменными. Видишь, да? Он черный, с гербом Белмора. Так что иди и докапывайся до своих подружек, Тейлор, а от меня отстань.
Я ускоряю шаг и тянусь к тяжелой двери в холл, когда Генри грубо хватает меня за плечо и разворачивает к себе. И в этот момент что-то во мне ломается. Просыпается слабая Ванда, готовая в любой момент спрятаться в нору и сделать вид, будто ничего не происходит. Ванда, которая может стерпеть что угодно и расплакаться лишь спустя несколько часов, когда ее никто уже не увидит. Ванда, которую я должна была оставить в Рокфорде.
Тело прошибает холодный пот, и мне уже все равно, насколько презрительно щурится Генри, глядя на меня с высоты своего роста.
– Да что ты о себе возомнила, выскочка? – выплевывает он мне в лицо, и я опасливо сжимаюсь в комок, прикрываю глаза, не в силах произнести ни слова. Уходи, просто уходи. Оставь меня в покое. – Ты хоть в курсе, с кем разговариваешь? И где? Если вдруг нет, то ты, идиотка, в общежитии – правила здесь устанавливают старосты, а не твой вшивый устав. Преподы сюда не заходят, и Тварь тебе уже не поможет. Думаешь, тебе все можно? Так я сейчас докажу, что нет.
Вот и все, стоило одному ублюдку появиться на горизонте, как я снова сломалась. И кто бы мог подумать, ублюдком оказался не загадочный профессор Эллиот, а обычный выскочка с нашего курса – ему всего лишь повезло родиться в семье побогаче моей, и он уже готов смешать меня с грязью. Использовать. Растоптать и уничтожить.
Я плотно зажмуриваюсь и готовлюсь принять удар, а то и что похуже. Представляю, как Генри приложит меня лицом об стену или об пол, как попытается избить. Так ведь все они и поступают? О да, они все одинаковые. От того урода, что пару лет прожил в моем доме, до этого парня с золотой ложкой во рту. И нужно им всем одно и то же, черт бы их побрал.
Давай, Генри, ни в чем себе не отказывай, тащи меня в ближайшую кладовку и делай, что вздумается, тебя тоже потом кто-нибудь отмажет. У поганого отчима были связи, а у тебя наверняка есть деньги. Какая разница, да? У меня нет ни того, ни другого.
Однако ничего не происходит. Все мое тело напряжено в ожидании удара, но его так и не следует – я покачиваюсь из стороны в сторону на ватных ногах, так и не решаясь открыть глаза. Напряженно прислушиваюсь к обстановке вокруг, но различаю лишь шумное дыхание Генри и смутно знакомый голос. Глубокий и обволакивающий, словно огромное теплое одеяло. Все портят только нотки едкого сарказма:
– Не теряете времени зря, мистер Тейлор? А казалось бы, старостам положено следить за соблюдением правил, а не наоборот.
Нерешительно приоткрыв один глаз, я замечаю расплывчатую фигуру профессора Эллиота. Он все в той же водолазке кофейного цвета, но поверх нее небрежно накинут шарф, а платиновые волосы растрепались сильнее обычного. А говорили, что преподаватели не заглядывают в наше общежитие.
Молись, Ванда, чтобы он не сделал исключение для тебя!
– Я и слежу, профессор, – отвечает Генри, и его голос уже далеко не такой озлобленный и уверенный. Кажется, будто он стал на несколько тонов выше и теперь идеально подходит девятнадцатилетнему недоноску, который только и знает, что докапываться до тех, кто слабее. Кто не в состоянии дать ему отпор. – А вы идите дальше по своим делам.
Зря он это сказал, и до меня это доходит куда быстрее, чем до нашего старосты. Профессор Эллиот мгновенно меняется в лице и кривит изящные тонкие губы, а на шее даже сквозь водолазку отчетливо проступает кадык. Симпатично. Не мне об этом говорить, но кто-то только что попрощался с шансом сдать историю литературы в конце семестра. А то и не одного.
– Руки, мистер Тейлор, – чеканит профессор Эллиот совсем другим тоном: холодным и жестким, с яркими металлическими нотками; и в его глазах сверкает откровенная злость. – Раз уж с первого раза вы не поняли, я даже повторю: не пытайтесь трогать мисс Уильямс.
И Генри слушается. Отпускает меня и понуро отступает на несколько шагов в сторону, словно его не осадили, а как минимум треснули по лицу. Впрочем, от взгляда профессора и впрямь мурашки по коже, только я не могу утверждать, что мурашки эти от страха. Плечо противно ноет, голова снова кружится, а сосредоточиться на чем-то, кроме зазоров между отполированным паркетом, – все равно что совершить забег по лестнице на третий этаж и обратно.
– Прошу прощения, профессор, – кисло говорит Генри. – Но вас здесь тоже не должно быть. Правила такие.
– Увы, об этом в уставе академии не сказано. И на вашем месте, мистер Тейлор, я бы не рискнул говорить со мной в таком тоне. Кто знает, как изменятся после этого правила? Или как быстро для архитектурного факультета найдут нового старосту?
Генри со злостью сверкает глазами, его ноздри раздуваются от гнева – он смотрит то на меня, сжавшуюся у стены от страха, то на спокойного как удав профессора Эллиота, а затем резко разворачивается на каблуках ботинок и уходит. Хлопают двери его комнаты, и в коридоре воцаряется тишина. Лишь со стороны холла доносятся приглушенные голоса, да на втором этаже кто-то топает.
И что я должна сказать? О, спасибо, что спасли меня, профессор, будто мне и без того мало было ваших подачек. С чего это вы решили так обо мне заботиться? Что, хотите воспользоваться мной, прямо как мой поганый отчим? Боже, если я скажу ему хоть одно слово поперек, моя жизнь в академии тоже превратится в ад, только дьявола в нем будет два – профессор Эллиот и чертов Генри Тейлор.
– Он к тебе прикасался? – спрашивает он все тем же вкрадчивым тоном, но уже и вполовину не таким жестким. Скорее тягучим и нетерпеливым.
Да и когда это мы перешли на «ты»? Но задать этот вопрос я не решаюсь – ни этот, ни один из тех идиотских, что витают у меня в голове.
– Нет, все в порядке. Спасибо, профессор Эллиот. Не знаю, с чего вы заделались ко мне в ангелы-хранители, но, правда, спасибо.
А теперь ноги в руки и к себе, пока не случилось что-нибудь еще. Но, кажется, бежать уже слишком поздно.
– Замечательно. Пойдем, Ванда, я тебя провожу.
Какого черта? Вы всех студенток провожаете или я вытянула счастливый билет? А чего у вас губы подрагивают, будто вы только и думаете, как бы кому-нибудь врезать? Или кого-нибудь трахнуть. Боже, жизнь в Рокфорде меня окончательно испортила. И сейчас эта проклятая прошлая жизнь хлещет из меня, как вода из пробитой трубы.
Молчи, Ванда, только молчи, ради бога.
Почему он зовет меня по имени?
– Спасибо, – говорю я, когда мы выходим в холл.
И нервно сглатываю, когда вместо лестницы мы поворачиваем в сторону парадных дверей.

Творец

Удивительно, с какой покорностью Ванда следует за мной. Плетется позади, понурив голову и прикрыв чудесные карие глаза темными волосами. Единственная светлая – седая – прядь выделяется в теплом свете фонарей на аллее. До чего легко ею манипулировать: достаточно одного правильного слова, одного удачно пойманного момента, и моя милая муза уже совсем не та дерзкая выскочка, какую я видел на занятиях этим утром.
В половине десятого на улице лишь чуть прохладнее, чем в разгар дня, зато в воздухе уже чувствуется приевшийся за годы запах травы и тины, которой тянет из пруда на том конце академического парка. Ванда могла бы закричать, могла бы развернуться и уйти, позвать кого-нибудь из студентов или попытаться дозваться ректора. Тот наверняка сидит у себя в кабинете и ломает голову, как совместить расписание старшекурсников с теми дополнительными курсами, что они выбрали.
Мне тоже стоило бы об этом подумать, но разве я могу? Каждый короткий взгляд на милую музу пробуждает внутри желание украсть ее и увезти подальше от академии прямо сейчас. Плюнуть на прикрытие и работу, выбросить из головы глупую идею терпеть и ждать до последнего. Она ведь уже принадлежит мне, просто еще не знает об этом.
Ни о чем не знает.
– Прошу, – говорю я, приоткрыв перед дорогой Вандой парадные двери второго жилого корпуса.
И она послушно проходит внутрь, осматривается в просторном холле – тот ничем не отличается от такого же в студенческом общежитии. Второй жилой корпус построен для преподавателей, но заселен здесь лишь третий этаж, все остальное – рабочие кабинеты и небольшой кафетерий на первом этаже. Оно и к лучшему. В холле ни души, да и на лестнице никого – сегодня вечером только чужих глаз не хватало. Коллеги начнут задавать вопросы, а мне хочется до последнего оставаться для них нормальным человеком.
Жестким, своенравным и заносчивым, но все же нормальным. И я уверен, что у меня отлично получается, раз даже моя милая муза не дрогнула, когда я не сдержал гнев на мальчишку Тейлора. Не стоило. Но у него не было никакого права прикасаться к ней. И в следующий раз он попрощается с обеими руками.
Третий этаж встречает нас все той же звенящей тишиной, и наши шаги отдаются в коридоре эхом. Ванда с мрачным любопытством оглядывается по сторонам, вчитывается в фамилии на дверях, пока мы не останавливаемся перед моей комнатой. Ключ щелкает в замке и поворачивается ровно три раза. Вот и все, остается лишь не поддаться соблазну, когда моя муза так близко.
Понимаешь ли ты, Ванда, как на меня влияешь? Знаешь ли, насколько мне хочется схватить тебя за тонкую шею и прижать к ближайшей стене, чтобы почувствовать твое учащенное дыхание на коже? Почувствовать твой вкус?
Нет, конечно же.
– Чувствуй себя как дома, – произношу я вместо этого и одариваю дорогую Ванду мягкой улыбкой. А ведь хочется оскалиться и рассказать ей обо всем прямо здесь и сейчас.
Моя комната мало чем выделяется – просторное светлое помещение с одной кроватью, рабочим столом и платяным шкафом. В углу устроилось мягкое кресло, а напротив него – выполненный под старину книжный шкаф, забитый в основном документами. Где-то там, на самом дне коробки с планами занятий, хранятся мои маленькие трофеи.
Пряди волос тех девушек, что пытались вдохновить меня раньше. С каждой пришлось расстаться лишь потому, что в них не было огня. Не было того шарма, какой я увидел в дорогой Ванде. Жгучая ненависть на дне практически опустевших глаз и чудесные, просто чарующие рефлексы. Стоит только сделать ей больно, и она покорно стерпит что угодно, пусть даже я попытаюсь ее убить.
Огонь дорогой Ванды я хочу разжечь сам. Правильно.
– Зачем вы меня позвали? – Она зябко обхватывает себя за плечи и не двигается с места, так и стоит у дверей, прижавшись спиной к косяку. – Я думала, проводите до комнаты и дело с концом.
С подозрением оглядевшись, Ванда поджимает тонкие губы и смотрит на меня открыто, смело, будто я ничем не отличаюсь от зарвавшегося старосты, чуть было не поднявшего на нее руку. Улыбка искажает мои губы сама собой, и я позволяю себе короткий смешок, прежде чем сесть в кресло и посмотреть на мою милую музу снизу вверх. Так люди показывают доверие, правда? Сейчас я ниже нее, и она наверняка думает, что может прочесть на моем лице что угодно: от ехидцы до безграничного добродушия.
Ох, дорогая Ванда, если бы я только знал, что такое доброта.
– Потому что у тебя есть вопросы, – отвечаю я просто и складываю пальцы в замок. Остается надеяться, что кипящая внутри жажда не проступает сквозь мягкую улыбку и не читается в пристальном взгляде моих зеленых глаз. – И было бы очень странно, если бы их не было.
Давай же. Целую неделю ты терпела и пыталась вызнать что-нибудь у ректора и однокурсников, напрягла даже соседку по комнате, а теперь не решишься спросить, для чего я устроил твое поступление? Я буду очень разочарован, моя милая, и тебе точно не понравится. Ненавижу разочаровываться.
Несколько долгих мгновений Ванда молчит, не сводя с меня взгляда. Щурится и всматривается в черты лица, будто хочет получше их запомнить, а потом скрещивает руки на груди. Не доверяет, кто бы сомневался. Честно говоря, я бы себе верить тоже не стал, но моя муза пока что не знает меня настолько хорошо.
– Вы же Тварь, – говорит она наконец и прикрывает рот ладонью, едва я вскидываю брови. – В смысле... Черт побери, я не собиралась вас оскорблять, профессор Эллиот, честно.
Святая наивность. Я нетерпеливо постукиваю носком ботинка по паркету, но не говорю ни слова. Давай, дорогая Ванда, удиви меня.
– Вас так студенты называют. И на занятии вы себя примерно так и вели, а теперь притащили меня к себе в комнату и говорите загадками. Да, у меня есть вопросы.
Моя милая муза сдается, начинает мерить комнату шагами, пока не останавливается в нескольких дюймах от меня. Темные волосы спадают на лицо, но я отлично вижу ее глубокие карие глаза. Посмотри на меня, Ванда. Я хочу знать, что творится у тебя на душе.
– Откуда вы меня знаете? Почему вы меня рекомендовали? Ребята говорят, что вы скорее повесились бы, чем написали бы рекомендацию студенту. Да и зачем пришли в наше общежитие? Скажете, почувствовали, что мне грозит опасность? Да это такая хрень, что в нее и пятилетка не поверит!
Вот она и показала истинный характер: забитая девчонка с горящими глазами, при одном взгляде на которые хочется подняться и прижать ее к стене, грубо схватив за запястье. Вонзить пару иголок в бархатистую бледную кожу и долго смотреть, как кровь сбегает вниз. Грубо целовать, покусывая нежную кожу. Слушать ее сбившееся дыхание и сдавленные стоны боли. Ты же не думаешь, Ванда, что я их не слышал? Ты не представляешь, как часто я наблюдал за тобой. Не представляешь, как много я о тебе знаю.
Ты прекрасна, Ванда. И станешь еще лучше, когда я помогу тебе раскрыться.
– Я жил в соседнем доме. – До чего же сложно выдавливать из себя эту правильную, до капли выверенную интонацию. – Все лето. Но тебе, полагаю, было вовсе не до того.
– В смысле? – мгновенно ощетинивается она. Подходит поближе к креслу и хватается ладонью за подлокотник, словно боится упасть. Но нет, боится она вовсе не упасть, а понять, что я знаю о ее жизни больше, чем родная мать.
Страх пополам со злостью так и плещется на дне ее глаз.
– В прямом, Ванда. Я знал достаточно о твоем приемном отце, чтобы молча написать рекомендательное письмо в Белмор и помочь тебе оттуда сбежать. Как видишь, у тебя отлично получилось.
На несколько секунд в комнате воцаряется тишина – настолько густая, что кажется, будто можно протянуть руку и прикоснуться к ней. Схватить и выбросить в приоткрытое окно. Ванда сверлит меня взглядом, ее губы дрожат, а дыхание учащается и тяжелеет настолько, что я едва не чувствую его на коже.
Еще немного, моя дорогая, совсем чуть-чуть. Хочу посмотреть, как ты злишься по-настоящему.
– Вы знали?! – переходит на крик она. Всплескивает руками, но так и не отходит от меня. – Вы знали, но додумались только письмо в академию написать?! Вы могли бы пойти в полицию и спасти меня! Спасти раньше, чем... чем...
Кажется, еще мгновение, и на глаза Ванды навернутся слезы, но она лишь хмурится и остервенело трет лицо длинным рукавом халата. И тогда я поднимаюсь с кресла и привлекаю ее к себе – медленно и осторожно, как если бы работал с одним из любимых ножей. Сейчас не время раскрываться и спешить. Моя милая муза должна довериться мне, убедиться в том, что я никогда ее не трону.
Никогда до тех пор, пока она не узнает, кто такой Рид Эллиот на самом деле.
– Ты зарываешься, Ванда, – говорю я с кривой усмешкой, как и положено профессору Эллиоту. Твари. – Но сегодня, так и быть, я тебя прощаю. Или думаешь, что я всесильный благодетель и должен был решить все твои проблемы разом? По доброте душевной?
Мне нравится, как она вздрагивает при слове «благодетель» и как расширяются в ужасе ее глаза, стоит мне закончить предложение. Ванда быстро выпутывается из моих объятий и отскакивает на несколько шагов назад, словно прикосновение обожгло ее не хуже поднесенной к коже зажигалки.
– Так и знала, что вы ничем не лучшего него, – бросает она со злостью и смотрит на меня волком. Пронзительно и с таким отчаянием, будто готова прямо сейчас броситься и разорвать меня на части. – И что хотите за свою «помощь»? Я о ней никогда не просила!
В пару шагов преодолев расстояние между нами, я крепко беру Ванду за подбородок и заставляю заглянуть мне в глаза. Одно властное, жесткое прикосновение, и всякое сопротивление тает, как кубик льда на солнце. Пропадает напряжение в ее лице, опускаются руки и лишь губы все так же плотно сжаты.
Вандой и впрямь очень легко манипулировать.
– Ты даже не представляешь, чего я на самом деле хочу, – выдыхаю я ей в губы. Нас отделяет друг от друга всего четверть дюйма. – И не догадываешься, на что я пошел, чтобы спасти тебя по-настоящему. Или ты не так безнадежна, моя милая муза?
Она хватается за мое запястье, дергается и пытается вырваться, но не может сдвинуться с места. Нет, дорогая, теперь я не отпущу тебя, даже если ты хорошо попросишь. Я и так потратил кучу времени, чтобы загнать тебя в мое логово. И открылся тебе слишком рано.
Но что я могу поделать, если ты так хороша? Почти идеальна. Почти.
– Нет, – отчаянно шепчет она в ответ. – Пожалуйста, не надо. Я сделаю что угодно, я никому не скажу, только не надо. Я...
– Ты прекрасна, Ванда, – довольно ухмыляюсь я, почти касаясь ее губ своими. – И станешь только прекраснее.
– Пожалуйста!
Я провожу тыльной стороной ладони по ее острой скуле, чувствуя под пальцами крупную дрожь и удивительное тепло. Надо же, а ведь за годы я почти отвык от этого ощущения. Обычно мои музы слишком уж холодные.
Но не Ванда. Нет.
Одно движение, и из внутреннего кармана накинутого поверх водолазки пиджака я достаю небольшой стеклянный кубик. Внутри, поблескивая пыльцой на крыльях, покоится ярко-синяя бабочка – экземпляр такой же уникальный, как моя милая муза.
– Ты и правда никому не скажешь, дорогая Ванда, – говорю я и оставляю короткий, болезненный укус на ее нижней губе. Солоноватый привкус крови оседает на языке, и я на секунду прикрываю глаза от удовольствия. – Потому что иначе у нас с тобой будет совсем другой разговор. И ты наверняка догадываешься какой.
В страхе кивнув, она облизывает губы и замирает на мгновение. Смотрит на меня с долей удивления и стискивает в руках стеклянный кубик, будто драгоценное сокровище. Не ломай комедию, моя милая, я прекрасно знаю, что ты попытаешься его выбросить. А потом спрячешь там же, где остальные мои подарки. Потому что ты тоже не можешь избавиться от мыслей обо мне.
– А ведь я спас тебя, – говорю я напоследок, застегивая верхние пуговицы ее халата. Воротник безнадежно испорчен парой пятен крови. Какая жалость. – И в глубине души ты мне благодарна, правда? Ты ненавидела его.
Так же, как будешь ненавидеть меня. Но мы это исправим, дорогая Ванда. И очень скоро.
– Больной ублюдок, – выдыхает она гневно, но не смеет и двинуться лишний раз. Хоть какая-то польза от крысы вроде Уилсона: он отлично выдрессировал мою милую музу. – Я буду молчать, только если ты меня не тронешь.
– О, это мы еще посмотрим. Рано или поздно, дорогая Ванда, ты попросишь меня об этом сама.
И ее терпение лопается, как воздушный шарик, даже хлопок на месте – это Ванда вылетает из комнаты, со всей силы грохнув дверью. Ее не волнует ни близость комендантского часа, ни разъяренный Генри Тейлор где-то в стенах общежития студентов, ни красноречивая рана на губе.
Маленькая темпераментная стерва. Послушная. Правильная. Прекрасная.
Мне даже немного жаль, что мы не поиграли в кошки-мышки подольше. Сумела бы она вытерпеть, если бы заботливый профессор, подаривший ей путевку в жизнь, обратился мной в момент ее слабости? Когда она уже привыкла бы к нему? Может быть. Но мы никогда уже об этом не узнаем.
В жизни моей дорогой Ванды есть только кошмар. Кошмар по имени Рид Эллиот.