Глава 4. Кошки-мышки
Муза
Нет. Дыхание сбивается, полы халата развеваются за спиной, а сердце бьется в груди со скоростью и мощью отбойного молотка. На лбу выступил холодный пот, и волосы то и дело липнут к коже. Кто увидит меня сейчас – сочтет за растрепанное и до смерти перепуганное привидение. Как там говорят? В каждом старом замке обитают призраки, так почему бы мне не быть одним из них? Только я вовсе не собиралась умирать, пусть и подобралась к смерти непозволительно близко.
Я сворачиваю к парадным дверям второго жилого корпуса и пулей вылетаю на улицу. Понятия не имею, сколько сейчас времени и наступил ли уже комендантский час, но мне, честно говоря, глубоко насрать. Пусть меня поймают, пусть исключат из академии спустя пару недель обучения – так будет даже лучше, не желаю еще раз запутаться в отвратительно-липких сетях очередного паука.
В памяти всплывает пристальный и полный нездорового желания, даже жестокости взгляд профессора Эллиота. Горящие зеленые глаза и спадающие на лицо светлые волосы, делающие его похожим на оскалившегося перед броском хищника. И плевать, что пауки не скалятся. У этого просто нет жвал, чтобы угрожающе ими клацать, поэтому он клацнул меня зубами. Я невольно касаюсь саднящей губы кончиками пальцев и вздрагиваю всем телом. Тогда, стоя в его комнате, я не могла толком пошевелиться и убежать в ту же секунду, когда он произнес слово «муза».
Меня будто парализовало страхом и воспоминаниями о доме. И о том, что случилось с отчимом в день моего выпускного. Если профессор – боже, могу ли я так его называть? – способен столь жестоко расправиться с человеком, а потом написывать мне, словно так и надо, то что еще он может? Да он, черт побери, регулярно убивает девушек в Лос-Анджелесе! Чем я от них отличаюсь? Стоит хоть слово поперек сказать, двинуться не так, как ему хочется, и мне конец. А потом меня найдут такой же, как и остальных, – с перерезанной глоткой и полным ртом поганых бабочек. Боже.
Лучше бы я как следует поцапалась с Тейлором и никогда, никогда, никогда не встречалась с Ридом Эллиотом в его комнате. Не слышала его вкрадчивый шепот и не чувствовала, как по коже бегут мурашки – страха и извращенной, странной благодарности. Он ведь и впрямь меня спас, помог выйти в люди. Только ради чего? Чтобы убить одним темным вечером?
Остановившись посреди внутреннего двора и облокотившись на высокий фонарный столб, я глубоко вдыхаю свежий вечерний воздух. Даже не думай подыгрывать ему, Ванда, ты прекрасно знаешь, чем все закончится. Им нужно одно и то же – неважно, твоему поганому отчиму или слетевшему с катушек убийце, который притворяется преподавателем в Белморе. Все хотят от тебя только одного – твое тело. Сломанное, бесполезное, угловатое. Понимаешь?
О да, прекрасно понимаю, а потому запахиваю халат посильнее, натягиваю воротник пижамы чуть ли не до носа и бегом бросаюсь к дверям студенческого общежития. Но если он захочет, то заявится и сюда. Найдет меня в нашей с Микаэлой комнате, в любой аудитории, на аллее или даже у пруда, где я еще ни разу ни была. Рид знает академию как свои пять пальцев, раз работает здесь уже не первый год. Он – Тварь, о которой вечно шепчутся студенты, настоящее чудовище. И теперь это не кажется преувеличением или глупой шуткой.
Теперь мне совсем не до шуток.
Но общежитие живет своей обычной жизнью: в холле пусто, только начищенный паркет поскрипывает под ногами, а на втором этаже, неподалеку от лестницы, стоят несколько незнакомых старшекурсниц. Та, что повыше, кивает на меня и тихо посмеивается, а вторая качает головой и тянет подругу подальше, в сторону комнат. Скатертью дорога, боже мой.
Впрочем, выгляжу я наверняка паршиво – так, словно то ли подралась с кем-то, то ли покувыркалась. Отличная же у меня будет репутация в академии. Если я решусь остаться здесь хотя бы до конца семестра, а не исчезну завтра же.
Но он знает, где я жила. Наверняка он знает обо мне все.
– Ты где была? – с порога налетает на меня Микаэла, стоит только зайти в комнату. На ее кровати валяется с десяток блокнотов и криво стоит на подушке открытый ноутбук. – А что с лицом? Ванда, я же отправила тебя в медкабинет не для того, чтобы ты губу разбила. Хотя ладно, на удар не похоже. Давай-ка, выкладывай, что ты там делала и где бродила. А?
В потоке слов я различаю лишь парочку и молча прохожу к зеркалу, чтобы взглянуть, насколько все плохо. Рана на губе до неприличия характерная и до сих пор кровит – не хватает только пары засосов на шее и таблички «шлюха». Повезло, что я не попалась Генри на глаза, тогда его россказни про то, как я заработала на обучение в академии, стали бы куда ярче.
Еще и на подбородке следы крови. Черт.
– Не хочу об этом говорить. – Я качаю головой и отворачиваюсь от зеркала, лишь бы не видеть растрепанных волос и уродливую серебристую прядь у лица. Как бы рядом еще одна не появилась. – Но медсестра сказала, что со мной все в порядке.
– Тогда ей пора купить очки, – скептически хмыкает Микаэла и вскидывает густые брови. – Ты же выглядишь еще хуже, чем когда с занятий вернулась!
– Спасибо.
– Серьезно! Кто тебя так напугал? Кто-нибудь доставал? Или это у Генри опять шило в задницу врезалось и он решил показать, кто на курсе староста? Так не обращай внимания, у его старшего брата такая же проблема – они просто конченые. Я как-то разложила на них карты, так судьба сказала, что они никогда не поумнеют.
Боже, насколько проще было бы жить с угрюмой соседкой, которой нет до меня никакого дела. Или такой же яркой, как Микаэла, только безразличной – точно как мать, для нее-то не существовало никакой Ванды и ее проблем, только идеальная дочь, которую она себе придумала. У меня с ней не было ничего общего.
А ведь когда папа был еще жив, мне казалось, что мы прекрасно понимали друг друга. Но мне вообще часто кажется, я и профессора Эллиота – убийцу, просто убийцу, черт возьми, – считала приличным человеком и пару мгновений думала ему довериться. Жестокий к остальным и своенравный, он так много для меня сделал. Ага, как же. Посмотрите только, к чему привели мои иллюзии.
– Прости, это личное. Если утром отпустит, расскажу в двух словах. Но не сейчас. Только не сейчас.
Несколько мгновений тишины, и я наконец утыкаюсь лицом в подушку и прикрываю глаза. Мир погружается в кромешную тьму и оборачивается десятками, сотнями невнятных и мрачных образов: во сне Рид Эллиот без конца ухмыляется, а его проклятые зеленые глаза смотрят на меня со всех сторон. Он гоняет меня, как кот – мышь, с которой хочет как следует поиграть, пока я не оказываюсь в ловушке из черных высоких стен.
Нет. Я с резким вздохом сажусь на кровати, а за окном уже вовсю сверкает яркое осеннее солнце. Тяжелые шторы чуть приоткрыты, и лучи пробиваются в комнату, падают на пустую кровать Микаэлы и пушистый ковер на полу. Боже, сколько сейчас времени? Хватаюсь за телефон и с облегчением понимаю, что сегодня суббота, а на часах всего лишь десять утра. В субботу занятий нет, а на дополнительные я так и не записалась.
Подумать только, еще вчера я хотела взять историю литературы – просто ради того, чтобы сдать экзамен.
На прикроватной тумбочке стоит бутылка воды и красуется записка от Микаэлы на сиреневом листке из ее блокнота. Одного из сотни, что она прячет в платяном шкафу.
«Доброе утро. Звезды обещают тебе судьбоносный день, не упусти свой шанс! Ну и вода – это чтобы ты пришла в себя после вчерашнего. Вечером все мне расскажешь».
Спасибо, вселенная, что послала мне такую соседку. Не знаю, заслуживаю ли я подобной доброты, но приятно знать, что хоть кому-то в академии на меня не наплевать. Может быть, и впрямь стоит рассказать ей хотя бы о том, что Рид прошлым вечером не дал Генри отвесить мне смачную затрещину. Нет, не стоит. Тогда рано или поздно точно поползут слухи.
Бутылку воды я осушаю чуть ли не залпом, встаю с кровати и привожу себя в порядок. Ноутбук призывно поблескивает с прикроватной тумбы, но я гоню любопытство прочь. Ни к чему читать о Коллекционере снова – вчера я и так прочитала достаточно, больше знать не хочу. Представлять, что он делал с бедными девушками, думать, что точно стану следующей, – нет уж, увольте.
Он убивал их. Насиловал. Издевался над ними. Этого вполне достаточно, чтобы меня воротило при одной только мысли о нем.
А тебя он спас, Ванда, но это ничего не меняет. Даже не думай, что в чем-то прошлым вечером он был прав.
Причесав волосы и по привычке натянув форму академии – длинную плиссированную черную юбку, кремового цвета блузку и туфли на невысоком устойчивом каблуке, – я выхожу из комнаты и решительно направляюсь на первый этаж. Нужно зайти к ректору, но вовсе не для того, чтобы выбрать дополнительные.
Я просто хочу убраться отсюда.
В Рокфорд не вернусь, лучше осяду где-нибудь на окраине Калифорнии и навсегда пропаду с радаров. Что для этого придется делать, уже неважно, я хочу сбежать и никогда больше не встречаться с Ридом Эллиотом. И мне останется лишь молиться, чтобы в моей жизни не появился еще один ненормальный с манией величия, считающий, будто ему дозволено все на свете.
И если двор я пересекаю буквально за пару минут, то перед парадными дверями второго жилого корпуса останавливаюсь в страхе. Он там. Наверняка следит за мной из окна своей комнаты или поджидает в холле, чтобы схватить и утащить к себе. Но я не слышу ни шагов, ни чужого дыхания за дверью. Боже, да я и не услышала бы ничего, корпуса академии Белмор не наш картонный дом в Рокфорде, где был слышен каждый чих.
Глубоко вдохнув, я распахиваю дверь и прохожу внутрь. Нет, в холле никого нет.
– Доброе утро, – приветливо улыбается мне секретарь перед кабинетом ректора на первом этаже. Удивительно, но по пути сюда я так и не встретила Рида, хотя была уверена, что он где-то рядом. Может быть, прямо у меня за спиной. Но, обернувшись, я вижу лишь пустой коридор. – Я чем-то могу помочь?
– Да. Если можно, я хотела бы отчислиться из академии.
Вот и все. Получила шанс на приличную жизнь, а теперь отказываюсь от него из-за одного мудака. Он же не узнает, правда? Я успею уехать до того, как до него дойдет. А если он меня все-таки найдет? Все внутри холодеет и сжимается от страха, ладони потеют от волнения, а сердце будто вот-вот выскочит из груди и шлепнется прямиком на стол секретаря.
Боже. Может, ну его к черту? Просто отсидеться, перетерпеть, как раньше.
Нет. Ни за что.
– Боюсь, это невозможно, дорогая, – говорит секретарь с явным сочувствием и доброй улыбкой, но у меня от слащавого «дорогая» дергается глаз. «Это мы еще посмотрим, дорогая Ванда». – Отчисление по собственному желанию мы можем подписать только после первого семестра. Но не переживай, многим студентам не по себе в первые недели. Если хочешь, я запишу тебя к нашему психологу – обсудите все проблемы, и тебе станет легче. Может, придется попить успокоительные. А потом привыкнешь к нашему ритму и выбросишь из головы эти глупости. Академия Белмор – это билет в мир, не стоит от него отказываться.
Обсудим проблемы? Так и вижу, как захожу в кабинет, сажусь на кушетку и начинаю: «Знаете, меня преследует и называет своей музой серийный убийца, не подскажете, как с этим справиться? Кстати, это ваш преподаватель». Ну да, ну да. Рид прикончит меня в тот же день, наплевав на все эти сказки про музу и спасение.
Я не могу сдержать нервный смешок – тот слетает с губ, а секретарь в ответ лишь шире улыбается. Аккуратно уложенные светлые волосы поблескивают в теплом свете ламп, а черный костюм-тройка с гербом академии на правом лацкане пиджака только подчеркивает ее сходство с выдрессированным до идеала работником какого-нибудь офиса.
«Вы недовольны нашим товаром? Нам очень жаль, но возврат не предусмотрен, продолжайте использовать его в надежде, что станет лучше. Нет, мы ничем не можем помочь, но мы очень рады, что вы стали нашим клиентом».
Вот же дерьмо.
– Нет, спасибо. Я хотела бы отчислиться, и чем быстрее, тем лучше, – говорю я с легким нажимом, нахмурив густые брови. – Желательно в течение недели.
– Я ведь уже сказала, это возможно только после первого семестра. И указано в твоем договоре, дорогая.
– И ничего с этим сделать нельзя?
– Нельзя.
Говорить с ней – все равно что общаться со стеной, и я обреченно вздыхаю, прежде чем развернуться и двинуться обратно, с трудом переставляя вмиг отяжелевшие ноги. Мимо проплывают украшенные замысловатой резьбой стены, картины в расписных рамах, но я не обращаю на них никакого внимания. Сегодня у меня нет желания любоваться красотой Белмора.
Вот и провалился мой гениальный план. Кто, интересно, составлял договор, тоже Рид? Продумал все до мелочей, да? И решил, что после первого семестра я уже не смогу отчислиться по собственному желанию.
Потому что буду мертва. Или что-нибудь похуже. Вдоль позвоночника пробегает волна холода, и мне кажется, будто я чувствую спиной чей-то взгляд, но, обернувшись, снова вижу лишь пустой коридор.
Но я знаю, что он следит за мной. Даже сейчас.
Муза
Утро в академии Белмор всегда начинается с одного и того же: подняться с постели, заправить ее, надеть форму и спуститься в столовую на завтрак. Опоздаю – останусь голодной до обеда, а то и до ужина, если сильно не повезет. Только это не единственная моя проблема.
Застегивая мелкие пуговицы на светлой блузке и поглядывая на себя в зеркало, я нервно покусываю губы. Под глазами залегли синяки, волосы забраны в ленивый хвост, а бант под воротником повязан криво и далеко не так симпатично, как у других студенток. Но хуже всего, конечно, глаза. Кажется, будто в этой жизни я повидала не только некоторое дерьмо, но и пару раз спустилась в чистилище и вернулась оттуда, потому что черти выставили меня вон.
И не то чтобы я преувеличивала.
Мой смартфон уже покоится глубоко на дне сумки, но я ведь и так знаю, что в уведомлениях висит несколько непрочитанных сообщений. Знаю, кто их отправил и зачем. Не знаю только одного – чего он на самом деле от меня хочет. Боже, если вдруг ты за мной присматриваешь, заставь его отвлечься и забыть обо мне.
Я закидываю сумку на плечо и выхожу из комнаты, чтобы успеть перехватить за завтраком хотя бы тост. Только голос совести никак не хочет униматься: стоит Риду отвлечься, как погибнет кто-то еще. Этого мне хочется? Скинуть свои проблемы на плечи бедной девушки, которая не отделается парой сообщений и чудесным спасением? Черт побери, даже думать не хочу об этом как о чем-то «чудесном».
У него не все дома, он убил человека просто потому что... Ладно, этот ублюдок заслуживал смерти, просто не такой. Не от рук сумасшедшего, с чего-то возомнившего меня своей музой. Музой, черт бы его побрал!
В столовой стоит гомон: студенты переговариваются между собой, постукивают по тарелкам столовые приборы, шумят стаканы о широкие столешницы. Помещение это такое же претенциозное и отделанное под старину, как и многие другие: высокие арочные потолки, колонны и деревянные панели. На полу паркет с замысловатым узором. Не хватает только красочных фресок под потолком, и сидели бы мы один в один в каком-нибудь итальянском соборе времен эпохи Ренессанса.
– Вы только посмотрите, – присвистывает с другого конца помещения Генри Тейлор. Сидит за одним из столов с дружками – здоровенным лбом с рыжей гривой и неприметным блондином, больше похожим на чудом ставшую человеком крысу. – Изволили почтить нас своим присутствием, Ваше Величество?
Он смеется, и его смеху вторят не только подпевалы, но и добрая половина столовой. Кто-то из ребят прыскает себе под нос и утыкается в тарелку, несколько девушек со старших курсов смотрят на меня с явным неодобрением, смешанным со снисхождением. Интересно, скольким из них повезло получить грант в академии? Подозреваю, что никому.
Но дело вовсе не в этом. Дело в чертовом Генри Тейлоре, который решил, что не успокоится, пока не испортит мне жизнь. Правильно, не против Рида – простите, профессора Эллиота – же ему выступать. Кишка тонка, да и местом в академии рисковать наверняка не хочет.
– Не обращай внимания. – Микаэла подходит ко мне и опускает ладонь на плечо. – Пойдем, я тебе место заняла.
– Тоже хочешь набиться в любимчики к Твари, Холт? – смеется Генри еще громче. – Устроите уютный тройничок в его кабинете?
– А ты переживаешь, что тебя он никогда не трахнет, или что? – спрашиваю я куда громче, чем планировала. Голос дрожит, а внутри все обрывается и ухает вниз – я буквально чувствую, как меня потряхивает, а слабость разливается от кончиков пальцев до макушки.
Прекрасно знаю, что пара дерзких фраз – вот и все, на что меня хватит. Слабая Ванда не умеет с боем бросаться на хищников и давать отпор, не может держаться дольше нескольких секунд. И я, как бы ни хотела обратного, до сих пор та самая слабая Ванда. Брошенная. Преданная. Сжавшаяся в углу и ждущая, когда все наконец закончится.
Но Генри хватает и пары фраз. С его лица мгновенно сползает противная ухмылочка, губы кривятся от злости, а брови едва не сходятся на переносице. Старшекурсники, стоящие с подносами у раздачи, посмеиваются уже над ним и кивают на его дружков. Только старшекурсницы – наверняка среди них есть и та самая Джессика, о которой рассказывала Микаэла, – смотрят на меня с неприязнью и осуждением.
Я никогда об этом не просила, ясно?! Но сил произнести эти слова у меня уже нет. Стоит бросить хоть одно лишнее, и моя жизнь оборвется быстрее, чем я успею сказать «это вышло случайно». Впрочем, ребята скорее поверят Генри и решат, что я действительно спала с Ридом ради гранта в академии, чем мне – профессор Эллиот та еще тварь, но точно не убийца. Не сталкер. Не сумасшедший.
Телефон в сумке вибрирует. Черт.
– Не нарывайся, Уильямс, – произносит Генри мрачно и снова утыкается в тарелку.
Когда вокруг полно народу, он не такой смелый, как в пустом коридоре, но я чувствую, что наша перепалка мне еще аукнется. И в следующий раз рядом не будет Рида с горящим взглядом или вечно доброй и готовой помочь Микаэлы. Только я и мои страхи, с каждым днем проступающие все сильнее, словно я и не запирала их на замок после смерти отчима.
Даже не глядя, что взяла на завтрак на раздаче, я сажусь за один столик с Микаэлой и лениво ковыряюсь вилкой в тарелке. Подостывшая яичница с беконом, стакан апельсинового сока и горсть орехов. Должно быть вкусно, а впечатление такое, будто жую кусок резины, еще и в голове сплошная каша из мыслей.
Нужно отвлечься, вот и все. Подумать о лекции по черчению или вспомнить, что на следующей неделе нам сдавать первый проект по дизайну. Разве не из-за этого я выбрала именно архитектурный факультет? Телефон снова вибрирует.
– Слушай, да нет в этом ничего особенного, – тараторит Микаэла по правую руку от меня, запихивая в рот одну булочку с корицей за другой. – Ему просто нужна жертва, чтобы самоутвердиться. Если не будешь реагировать, то рано или поздно его отпустит. Наверное. Брата-то его так и не отпустило, он каждый год новичков кошмарил. Может, у них в семье проблемы? Нормальные люди так себя не ведут.
Судя по всему, нормальные люди просто не поступают в академию Белмор. И то ли у ректора чутье на сумасшедших, отбитых и обиженных жизнью, то ли списки составляет лично Рид Эллиот. Впрочем, тогда в академии наверняка было бы пруд пруди темноволосых кареглазых девушек. Именно такие ему нравятся. Такие, как я.
Стакан апельсинового сока я выпиваю залпом в надежде, что кисловатый привкус перебьет не к месту всплывшее воспоминание о вкусе крови. Увы. И телефон этот чертов никак не затыкается! Не выдержав, я лезу в сумку и провожу пальцем по экрану, чтобы разблокировать.
«Ты издаешь просто чудесные звуки во сне».
Вдоль позвоночника пробегает уже знакомый холодок, и я нервно ерзаю на стуле с высокой спинкой. Мне ничего не стоит представить, как Рид заглядывает в нашу комнату посреди ночи. Боже мой! Но едва ли преподаватель может позволить себе бродить где попало после комендантского часа, особенно по общежитию, куда они вроде как вообще не ходят. Но так еще хуже.
Я нервно сглатываю и перехожу к следующему сообщению.
«И зря прячешь свои шрамы, моя милая муза».
Рука непроизвольно тянется к низу живота. Я делаю вид, что разглаживаю складки на юбке, а сама провожу ладонью по растянувшемуся под тканью длинному косому шраму. Единственный подарок от ублюдка-отчима, который останется со мной на всю жизнь и будет напоминать о нем даже теперь, когда его и на свете-то нет. Мать тогда сказала, что это не он решил развлечься с ножом, а я сама неудачно свалилась. Свалилась, черт побери! В полиции все тоже свалили на подростковые разборки: мы с Ларсоном тогда в очередной раз поцапались.
«Рано или поздно я сотру их с твоей прекрасной кожи».
Подумать только, до Рида никто не называл хоть что-то во мне прекрасным. Я криво улыбаюсь себе под нос и не понимаю, чего мне хочется больше: отбросить телефон в сторону и пойти как следует отмыться или позволить легкому возбуждению, зародившемуся в нижней части живота, превратиться во что-то большее. Боже мой, это же угроза, Ванда, ты совсем не в себе?
Вероятно, я не в себе с тех самых пор, как отчим превратил меня в послушную игрушку. А Рид – прекрати, зови его профессором Эллиотом, пока это не зашло слишком далеко! – вытащил меня из этой тюрьмы. Освободил. Спас.
Спас. Сломал. Спас. Сломал.
Орехи встают поперек горла, я отодвигаю тарелку с остатками завтрака и нервно оглядываюсь по сторонам: ничего особенного, просто студенты болтают и собираются на занятия. Большие часы над двойными дверями показывают половину девятого, через пятнадцать минут уже начнется первая лекция. Никто в мою сторону даже не смотрит, но я уверена, что Рид видит каждый мой шаг. Каждый.
Потому что иначе его сообщения я объяснить не могу.
«Ты хочешь, чтобы я спасал тебя вечно, дорогая Ванда?»
И пришло оно всего лишь пару минут назад, как раз когда мы с Генри в очередной раз схлестнулись. Рид что, сидит где-нибудь в комнате охраны и смотрит камеры перед началом занятий? Ему настолько нечего делать? Все тело на мгновение напрягается, я сглатываю и встаю из-за стола – похлопываю себя по одежде, осматриваю сумку изнутри, но никаких камер там нет. Ни жучков, ни чужих вещей – ничего, что могло бы помочь ему следить за мной.
– Ты в порядке, Ванда? – Микаэла поднимает на меня взгляд, но я ее почти не замечаю. Мне кажется, будто низкий глубокий голос Рида грохочет у меня в голове, озвучивая все, что он мне написал.
Телефон вибрирует прямо в руках и на экране высвечивается новое сообщение:
«Ты привыкнешь».
Да чтоб тебя! Я со злостью закидываю телефон обратно в сумку, молясь, чтобы экран не пошел трещинами, и пулей вылетаю из столовой. Кажется, в спину мне кричит Микаэла – а может, это Генри и его дружки. У меня есть проблемы посерьезнее заигравшихся во власть первокурсников, пусть даже один из них и впрямь староста. Что они мне сделают? Опозорят? Позор, который я уже пережила, им и не снился.
Рид – совсем другое дело. И мне становится по-настоящему страшно, когда я понимаю, что действительно ему благодарна. Что мне и впрямь немного понравилось сходить с ума от опасности, оставшись с ним наедине. Что я действительно могу рано или поздно прийти к нему сама.
Не сходи с ума, Ванда. Пожалуйста.
Уже слишком поздно. Слишком. И на ближайшей лекции по черчению в каждой линии я буду видеть длинные иглы, насквозь пронзающие тела засушенных синих бабочек.
Муза
Вода до боли обжигает кожу, но я и не думаю немного поменять температуру, наоборот, выкручиваю кран сильнее и закусываю нижнюю губу. Только бы не расплакаться, только бы не стать такой же слабой, как и раньше. Схватив с полки жесткую мочалку, тру ею запястья, основание шеи и талию – тру каждый участок кожи, где сегодня меня касались руки Рида.
Случайно, незаметно и осторожно, будто он и впрямь опасался, что кто-то заметит его маленькую игру, но все же. Только что-то не так. Я готова содрать кожу в кровь, точно как дома, но его прикосновения не чувствуются грязными. И каждый раз, ловя на себе его взгляд или прислушиваясь к звуку его голоса, где-то глубоко внутри меня просыпается скользкая, гаденькая благодарность.
Неправильная. Чужая. Странная.
Не должна я быть ему благодарна, этот ненормальный не сделал для меня ровным счетом ничего – это все ради него. Потому что ему нравится издеваться над людьми, потому что ему хочется свести меня с ума или даже что-нибудь похуже, потому что для него расправа над человеком ничего не значит. Так с чего бы мне его благодарить?
И все-таки у меня не получается выбросить эту мысль из головы. А Рид... Рид, черт бы его побрал, каждый раз подливает масла в огонь. Иногда мне хочется расцарапать его насмешливое бледное лицо, а иногда – впиться в губы таким же укусом-поцелуем, как и он в прошлый раз.
– Ты бываешь такой неблагодарной, дорогая Ванда, – сказал он в прошлый раз, склонившись ко мне прямо в коридоре учебного корпуса. У меня чуть книги из рук не посыпались, я застыла, как каменное изваяние, и была уверена: сейчас он сотворит что-то жуткое. Но Риду не нужно делать вообще ничего, чтобы быть жутким. Он жуткий сам по себе. Жуткий и привлекательный. – Я спас тебе жизнь, а ты не желаешь даже взглянуть в мою сторону.
Я переминаюсь с ноги на ногу на скользкой и мокрой плитке и еще сильнее давлю губкой на кожу. Жаль, невозможно так же легко смыть все мысли и выбросить из головы бархатистый, глубокий голос, буквально поселившийся там в последние несколько дней.
– Р... – Днем я чуть не обратилась к нему по имени, но успела вовремя остановиться. Губы дрожали ничуть не меньше рук, а сбежать хотелось не только из корпуса, но и из академии – хоть пешком до Лос-Анджелеса. Но я осталась. – Я не просила вас о помощи, профессор Эллиот. У меня все в порядке.
– Только благодаря мне, милая, только благодаря мне, – едва не шепнул он, прежде чем как бы невзначай провести пальцами по моей шее, коснуться запястья и исчезнуть в толпе студентов.
И ведь он прав.
Я шумно выдыхаю через рот, намыливаю волосы шампунем и до неприятной рези впиваюсь ногтями в кожу. Он прав. Он прав. Он прав. Мысль эта медленно сводит меня с ума, подводит к черте, переходить которую я никогда не собираюсь. Неважно, что сделал для меня Рид Эллиот, я ничего ему не должна. Я не просила...
О нет, я просила. Писала ему в отчаянии и точно так же ревела в тесной душевой у себя дома в Рокфорде, просто не знала, что он способен хоть пальцем тронуть отчима. Неприкосновенного Питера Уилсона, которому даже полиция была не указ. Кому я буду писать теперь? Кто спасет меня от моего спасителя?
Хочется как следует стукнуться головой о стену или придушить себя душевым шлангом, но вместо этого я лишь со злостью пинаю стенку кабинки, шиплю от боли и смываю мыло и шампунь. Во рту стоит противная горечь, глаза пощипывает, но оно и к лучшему – пусть будет хоть немного боли, я заслужила. Заслужила что-нибудь похуже подобной мелочи.
Закутавшись в широкое махровое полотенце, выхожу в раздевалку и ловлю на себе липкий взгляд старшекурсницы. Светловолосая, высокая и длинноногая – она выглядит как модель с картинки, да и форма на ней сидит как влитая. Только что ты, Мисс Идеальная, забыла в душевой в форме? Задавать этот вопрос я, конечно, не буду. И так в курсе, что она думает и зачем притащилась. Не она первая, не она последняя, спасибо Генри Тейлору.
– Так вот ты какая, знаменитая Уильямс, – с легким смешком произносит она, поправляя длинные волосы. – И как тебе жизнь в Белморе? Наслаждаешься?
– Нарадоваться не могу, – отзываюсь я кисло, скидывая полотенце и натягивая нижнее белье. Плевать, что подумает обо мне очередная любительница собирать слухи. – По мне не видно?
Когда я надеваю юбку через голову, старшекурсница подходит ко мне вплотную и едва не тычет мне пальцем в грудь. Хочешь, откушу тебе его? И мне правда хочется, только страх просыпается быстрее решимости и заставляет нахмурить брови и попятиться.
– Много о себе возомнила, – выдыхает она с вызовом и щурит серо-голубые глаза. – Может быть, Эллиот никогда и не рекомендовал студентов к поступлению, но это не дает тебе права крутиться вокруг него. Да и общаться со мной тебе кто разрешил в таком тоне?
На всякий случай я окидываю ее взглядом: та же форма академии Белмор, тот же повязанный на манер банта галстук, ничего особенного. Она уж точно не из профессоров, да и до секретарши ректора не дотягивает. Я успела увидеть обеих, и им было ощутимо больше двадцати.
– А ты вообще кто? – безразлично спрашиваю я после затянувшейся паузы и застегиваю последние пуговицы на блузке.
Несколько секунд в раздевалке стоит тишина. Медленно стучит о кафель вода – видимо, я не закрутила кран до конца, – да доносятся шаги из коридора. Старшекурсница словно запихнула в рот сразу с десяток лакричных конфет, настолько ее перекосило от моего вопроса. Но я правда не в курсе, кто она и чего от меня хочет.
Мне просто нужно вернуться к себе, лечь спать и выбросить из головы проклятый голос Рида. «Только благодаря мне, милая, только благодаря мне».
– Джессика Купер, – буквально выплевывает она мне в лицо, кривя губы.
Имя отзывается в памяти, но я не могу сообразить, где и когда его слышала: мысли раз за разом сходятся на Риде, а царапины от мочалки на теле саднят и чешутся. С чего я должна знать о какой-то там Джессике? Пусть она хоть десять раз местная звезда. Я поступила в академию учиться, черт бы его побрал, а не... А не разгребать кучу дерьма.
Я хотела начать новую жизнь.
– Приятно познакомиться, – пожимаю плечами я и стараюсь пройти к выходу, но Джессика преграждает мне путь. Возвышается надо мной на пару дюймов и смотрит с таким презрением, словно я попыталась украсть у нее висящую на шее золотую цепочку.
– Ты, кажется, не поняла, Уильямс. Я – староста академии, и со мной придется считаться. Если не хочешь, чтобы тебя выперли отсюда после первого же семестра, держись подальше от профессора Эллиота и прекрати вставлять палки в колеса Генри.
В голове наконец щелкает, и я вспоминаю рассказ Микаэлы: Джессика Купер в прошлом году опозорилась на весь Белмор, попытавшись пригласить Рида на свидание или что-то подобное. Боже мой, какие же глупости. Мне бы ее проблемы – с удовольствием посоревновалась бы с какой-нибудь девчонкой за внимание парня, пусть даже профессора.
Лишь бы не Рида Эллиота. Его внимания в моей жизни слишком уж много.
– Валяй. – Я отмахиваюсь от нее, как от назойливой мухи, и все-таки пробиваюсь к дверям. – С удовольствием свалю из этого гадюшника.
Джессика хватает меня за руку – почти в том же месте, где утром касался Рид, – и едва не впечатывает в стену. Со злостью сверкает глазами и сжимает запястье до боли, наступает каблуком на носок моей форменной туфли. На черном лаке остается уродливый отпечаток.
От нее несет древесно-пряными духами, почти как от моей матери. Изнутри поднимается до противного знакомая волна тошноты, а вместе с ней – воспоминаний. Пошли прочь, это было не со мной.
Я – другая Ванда.
«Только благодаря мне, милая, только благодаря мне».
– Эллиот – всего лишь профессор, Уильямс, у него нет никакой власти, – шипит Джессика. – И не думай, что он будет защищать тебя вечно. Еще одна попытка пойти против правил или поставить себя выше старост, и твоим шуточкам конец. Да и ты не единственная ходишь у него в любимчиках.
Да, есть еще как минимум семь девушек, и все они уже в шести футах под землей.
– Отвали! – Я отталкиваю Джессику и выбегаю из раздевалки в коридор, чуть не споткнувшись о высокий порог.
Студенты поглядывают на меня с удивлением, но большинству глубоко наплевать – подумаешь, какая-то первокурсница. До меня в академии Белмор есть дело всего паре человек, и с большинством из них я бы с удовольствием распрощалась. Как будто мне хотелось, чтобы Рид ополчился на Генри. Как будто я мечтала, чтобы он ходил за мной по пятам. Как будто я только и грезила, что о поступлении в Белмор.
Вообще-то я хотела учиться в Чикаго. Или не учиться вовсе.
До комнаты я добираюсь в спешке и с мокрыми волосами. Заплетаю их в косу, чтобы не пришлось долго сушить, и без сил падаю на кровать. Кто бы мог подумать, что самыми изматывающими в академии окажутся вовсе не занятия. Я отсидела бы десять лекций по начертательной геометрии подряд, лишь бы все это закончилось и я могла спокойно бродить по коридорам, любоваться архитектурой академии и мечтать, как однажды выпущусь отсюда с дипломом архитектора. Престижным, с таким меня возьмут куда угодно.
А я не могу думать об учебе.
Телефон на прикроватной тумбочке вибрирует, оповещая о новом сообщении, и я уже знаю, от кого оно.
«У тебя нет выбора, дорогая Ванда. Ты кое-что мне должна».
Пошел к черту! Я кидаю телефон на паркет и он с грохотом катится прямиком под пустую кровать Микаэлы. Наверняка разбился, но уж лучше без телефона вовсе, чем с этими бесконечными сообщениями.
Я с ногами забираюсь на покрывало и прижимаю колени к груди, чувствуя, как по щекам катятся горячие слезы злости. Сегодня мне не обидно и не страшно, но я готова убить себя за одну простую мысль: он прав.
Рид прав. Я ему должна, и выплатить этот долг мне нечем.
Муза
Библиотека в академии Белмор – все равно что иллюстрация, сошедшая прямиком со страниц книг про старые английские замки, где герцоги и герцогини устраивали званые приемы. Огромное помещение с высокими арочными потолками, винтовая лестница, ведущая на второй этаж, к другой секции, и реплики античных статуй. Здесь можно было бы устраивать балы, не будь помещение заставлено книжными стеллажами и столами.
И кресла здесь до жути удобные, заниматься вечерами – одно удовольствие: можно просто откинуться на спинку и опустить глаза на ноутбук, посвятив себя домашке или просто листая социальные сети. Отдыхать-то тоже иногда надо.
Учеников академии не жалеют ни преподаватели, ни другие студенты – за пару месяцев в этом серпентарии я уже уяснила, что рассчитывать можно только на себя. И на Микаэлу Холт, когда та в хорошем настроении, то есть практически всегда.
Вот и сегодня мне пришлось попросить ее сходить со мной в библиотеку, чтобы разобрать огромный проект по живописи, а она взяла и согласилась. Ну святая женщина, просто святая. Без нее я бы уже повесилась, а то и что похуже. Проблема только в том, что передо мной лежат три раскрытых учебника и ноутбук, а текст перед глазами расплывается и собирается вовсе не в выдержки по истории живописи, о нет.
Он собирается в смазанный портрет Рида Эллиота: слегка прищуренные зеленые глаза, всегда такие хищные и голодные, пронзительный взгляд. Высокие скулы и бледная кожа, аккуратно забранные назад светлые волосы, но несколько прядей неизменно выбиваются на лоб. Он красив, спорить с этим сложно, и не удивительно, что девчонки со всех курсов пускают по нему слюни. Вот только его не должно быть в моей голове.
Пусть проваливает оттуда, да поскорее. Я не хочу думать о его сумасшедших глазах или того хуже – вспоминать горячее прикосновение его губ и солоноватый привкус крови. Проклятую самодовольную улыбку и нездоровое странное восхищение во взгляде. И не хочу, чтобы мысли об этом вызывали дрожь по телу и приятное покалывание на кончиках пальцев.
Рид Эллиот спас меня от одного чудовища, а теперь старательно пытается сломать, будучи чудовищем совсем другим.
Черт. Его. Побери!
И я с силой бью по столу ладонями, да так, что к нам со всех сторон оборачиваются студенты; Генри Тейлор надменно вскидывает брови и крутит пальцем у виска, прежде чем отвернуться обратно к своим дружкам. Идиот.
– Ты бы сказала, что тебя мои россказни раздражают, – флегматично и с улыбкой подмечает Микаэла, не обращая особого внимания на мой выпад. – Я бы не болтала про местных призраков. Академия всего пару десятков лет стоит, а тут уже, говорят, кого-то убили. Наверное, потому сюда всяких убийц и тянет, иначе почему в нашем районе столько девушек нашли? Надо будет как-нибудь разложить карты на это дело, думаю, высшие силы мне ответят.
Микаэла понятия не имеет, насколько тянет в академию всяких убийц – например, одного конкретного, из-за которого девушки и погибают. И убийства десятилетней давности тут совсем ни при чем.
– Ничего меня не раздражает, – хмуро отвечаю я, но в моем голосе тем не менее звучит злость. Только соседка в ней не виновата. – Просто я не в себе последние дни. Еще и проект этот огромный, как будто я могу за неделю успеть и его, и еще пять таких же по другим предметам.
Ложь, какая же наглая ложь. Поступая в академию, я прекрасно знала, что меня ждет: адские нагрузки, не всегда приятная компания и презрение со стороны большинства студентов. Но к этим трудностям я была готова, а вот к Риду – нет, никогда. Я надеялась сбежать от него и своей прошлой жизни, но вместо этого угодила в ловушку, выбраться из которой наверняка не смогу.
Не смогу, но стараться буду до последнего.
– А чего ты хотела, дорогуша? – смеется она, а меня передергивает от обращения. «Дорогая Ванда», – из раза в раз говорит Рид, стоит нам остаться наедине. – У нас тут не курорт, все серьезно. Но профессор Уорд обычно не сильно цепляется к проектам, наверняка выборочно проверит, да и все. Так что не переживай так. Или переживай, после первого семестра все равно отпустит. Ну максимум после первого курса. Всех отпускает.
– Я хотела два выходных в неделю, как написано в уставе, и чтобы старосты не злоупотребляли положением.
А еще чтобы Рид никогда не замечал меня, не смотрел на меня и не улыбался, как хищный зверь, почуявший слабую жертву. Неужели я так много прошу? Снова? Но Микаэле об этом говорить незачем, пусть думает, что у меня из-за учебы крыша едет. Потому что стоит обронить лишнее слово, и мне конец.
Но пару лишних слов я уже обронила.
– С чего это ты взяла, что мы чем-то злоупотребляем? – доносится у меня за спиной знакомый голос Джессики Купер. Еще одна заноза в заднице, от которой хотелось бы поскорее избавиться. Но нет. – Между прочим, Уильямс, никто из нас не ложится под профессоров ради места в академии.
– И за этим следит полиция, – подхватывает Генри Тейлор. – Однажды тебя поймают у него под столом, и вам обоим крышка. Прикинь, как ректор будет волосы на себе рвать? Его лучший профессор загремит в тюрьму из-за какой-то зазнавшейся идиотки из... Откуда ты там?
– Большая потеря для академии, – вздыхает Джессика и театрально прикладывает ладонь к груди. – Профессор Эллиот та еще Тварь, мы все это знаем, но этого не заслуживает.
Медленно закипающая внутри злость достигает критической температуры. Кажется, еще пара мгновений, и я стану похожа на забытую на плите кастрюлю – кипяток перельется через край и зальет все вокруг. Тогда пострадают даже те, кому я никогда не желала зла. Микаэла, например.
– Из Иллинойса, – ядовито отвечаю я Генри, пусть и с опозданием. – Мамочка не научила тебя, как называются остальные штаты? Или ты был слишком занят тем, что дрочил на свое отражение, когда в школе географию преподавали?
– Что взять с парня, который обиделся на то, что ему не дали ударить девчонку, и теперь распускает слухи, как моя покойная бабушка, земля ей пухом, – вступается за меня Микаэла. Поднимается из-за стола и сгребает в руки оставшиеся карты таро, словно собирается запустить ими Тейлору в лицо на манер фокусника. – А уж на твоем месте, Джесс, я бы рот не открывала, это ж ты в прошлом году позвала Тварь на свидание и чуть не вылетела из академии, когда он тебе отказал. Или если ты подкатываешь к профессору, то это не считается?
На лице Джессики не отражается ни единой эмоции, она явно старается держать себя в руках, и все-таки руки ее едва заметно вздрагивают и крепче сжимают учебник по истории литературы. На Тейлора же в этот момент даже смотреть страшно: его перекосило, глаза потемнели, аж на ноги вскочил – того и гляди бросится на нас с Микаэлой, как тогда, в коридоре.
Но в библиотеке нет и не будет Рида, только миссис Такер, которой на вид лет шестьдесят. Куда такой разнимать сцепившихся студентов, особенно когда минимум трое из них – здоровые парни выше нее на голову, а то и больше.
– Тебе об этом духи рассказали? – фыркает Генри презрительно. – Сиди и карты свои раскладывай, пока я о твоих увлечениях ректору не доложил. Азартные игры в стенах академии запрещены.
– Вот и не играй с огнем. – Я выступаю вперед, проглатывая зародившийся страх, и хмурю густые брови. Волосы спадают на лицо, а серебристая прядь маячит перед глазами, как назойливая муха. – И научись уже отличать карты таро от игральных, кусок идиота.
– Играешь с огнем ты, Уильямс, – цедит Джессика и шагает мне навстречу. Встает напротив и встряхивает копной светлых волос, будто насмехается над моей сединой. – Спустись с небес на землю, иначе рано или поздно слухи дойдут до ректора. Как староста академии, я лично об этом позабочусь. И найду что рассказать о твоей подружке. Да и профессор Эллиот будет не рад узнать, что его подопечная...
– Маленькая любовница, – с усмешкой вставляет Генри.
– ...что его подопечная позорит честь академии и нарывается на отчисление.
Да пошли вы все к черту! Я с силой отталкиваю Джессику в сторону, слышу за спиной возмущенный голос миссис Такер, но даже не думаю оборачиваться. Сдвигаю в сторону книги, захлопываю и запихиваю в сумку ноутбук, прежде чем вновь обернуться к Джессике Купер и заглянуть ей в глаза. Женщины, а уж тем более девушки немногим старше меня, совсем не пугают.
– Иди и предложи ему себя, если так хочешь, – выплевываю я со злостью. – А от меня отвали. Или откройте с Тейлором клуб и наслаждайтесь там ненавистью ко мне хоть до второго пришествия. Но полезешь – я тебе голову оторву.
Потому что терять мне уже нечего – никакая староста академии не сумеет напугать меня сильнее, чем нездоровая колючая привязанность к Риду Эллиоту. Чем его липкие прикосновения, откровенные сообщения и ненормальная одержимость. Его сумасшествие.
И я лучше расцарапаю лицо этой стерве, чем буду сжиматься от страха под каждым прикосновением Рида. А я знаю, что буду. И он знает.
Джессика не успевает среагировать: к нам подлетает миссис Такер. Очки в тонкой оправе сползли на нос, седые волосы собраны в аккуратный пучок на затылке, а строгий костюм с гербом академии на лацкане пиджака придает ей вид настолько строгий, насколько возможно при таком добром лице. Морщинки в уголках глаз намекают, что гораздо больше, чем хмуриться, миссис Такер любит улыбаться.
– Что вы тут устроили? – спрашивает она. – В библиотеке принято соблюдать тишину, так что если не собираетесь заниматься – расходитесь по комнатам. До комендантского часа осталось всего два часа.
– Миссис Такер... – начинает Джессика, и я уже представляю, как та будет юлить и завираться.
– Никаких оправданий, мисс Купер. Кричали вы все, так что я вынесу предупреждение каждому, если сейчас же не прекратите. Понятно? Давайте, убирайте книги и возвращайтесь к себе. Быстрее, быстрее.
Я вылетаю из библиотеки первой, не смотрю ни в сторону старост, ни на соседку. Мне просто хочется свалить оттуда подальше, желательно в комнату, – и будет просто прекрасно, если Микаэла решит задержаться в душе или заглянет к кому-нибудь из второкурсников. Она чудесная соседка и отличная подруга, но мне нужно побыть одной.
Нужно подумать.
По коридорам я проношусь подобно маленькому урагану, и сегодня меня не привлекает ни красота резьбы на деревянных панелях, ни репродукции картин классиков, ни замысловатая лепнина на потолке. Замечаю лишь ромбовидные узоры на паркете, да и то краем глаза. Ворвавшись в комнату первой, подпираю спиной дверь и сползаю на пол, прикрыв ладонями лицо. Всего два месяца в академии, а я устала так, словно провела здесь лет десять.
А каждая лекция Рида – чертова вечность.
С губ срывается тяжелый вздох, я протираю уставшие глаза ладонями и все-таки поднимаюсь на ноги. Некогда раскисать, проект по живописи сам себя не сделает, по начертательной геометрии завтра семинар, об истории литературы я даже думать не хочу. Бросаю сумку у шкафа, достаю форменную пижаму и собираюсь уже вытащить ноутбук и сесть за работу, как замечаю на кровати до боли знакомый конверт.
Все та же плотная крафтовая бумага, но на этот раз – ни единой буквы. Не подписан. Да и зачем? Кровать моя, раскрыть его могли только я или Микаэла, а соседке обычно нет дела до моих вещей. Но это значит, что Рид не просто следит за мной – он заходит в нашу комнату, когда вздумается, и делает что хочет. Оставляет жуткие подарки, например.
Он прикончил кого-то еще? Наверняка, иначе прислал бы сообщение.
С замиранием сердца я разрываю бумагу, и мне в ладони падает длинная игла, однако никакой бабочки на этот раз нет – блестящий металл покрывают капли свежей крови. Та отпечаталась на бумаге, но кое-что все-таки осталось на игле. Вдоль позвоночника бегут мурашки, руки мелко дрожат, а позади, в сумке, вибрирует телефон.
Не выпуская конверт и стараясь не выронить иглу, свободной рукой я беру телефон и открываю сообщение.
«Хочешь попробовать меня на вкус, милая муза? Твой я уже знаю наизусть».
Так это его кровь. Не очередной несчастной девушки, с которой он покончил по прихоти, а его. Мысль об этом отзывается пробежавшим вдоль позвоночника холодком и знакомым покалыванием внизу живота.
Хищник не должен давать преимуществ жертве, и я отлично выучила этот урок еще дома, но Рид предлагает мне себя, будто в этом нет ничего особенного. Мелкие капли крови блестят на свету, переливаются и манят к себе.
Нет. Нет. НЕТ.
Я хочу спрятать иголку в шкаф, поглубже в коробку, где лежит старый конверт, а вместо этого запихиваю ее обратно в конверт и убираю его в карман пиджака. Да, пусть полежит там до завтра, я утром же выброшу ее в сад, чтобы она навсегда потерялась среди аккуратно подстриженной травы и розовых кустов.
Ты врешь сама себе, Ванда. Снова.
И ничего я не вру, я выброшу ее. Честное слово. А сейчас время наконец-то заняться делами, иначе проблемы завтра у меня будут не только на лекции по истории литературы. Но даже когда я открываю ноутбук, Рид не идет у меня из головы.
Его кровь. Признак слабости. Доверия. Связи.
Боже, надо выбросить эту чушь из головы. И я открываю проект, надеясь, что пара часов упорной работы не затянется на всю ночь и поможет мне хоть немного сосредоточиться на учебе. Но правильно говорят: оставь надежду, всяк сюда входящий.