Глава 5. Выхода нет
Муза
Жизнь в академии Белмор превратилась в ад. Я чувствую себя ничуть не лучше, чем в собственном доме в Рокфорде, и не могу спать: каждую ночь мне слышатся тяжелые, но осторожные шаги. Но что гораздо хуже, каждую ночь я вижу его глаза. Глубокие зеленые глаза, сверкающие в темноте и буквально пожирающие меня без остатка. Кажется, будто Рид облизывается всякий раз, стоит мне попасть в поле его зрения, и я говорю далеко не только о снах.
Меня уже не волнует Генри Тейлор, взявший в привычку таскаться за мной по пятам и бормотать, будто я получила место в академии через постель. Да ты хоть знаешь, что это значит, придурок?! Но когда я оборачиваюсь, его обычно и след простыл. Староста нашего факультета не такой идиот, чтобы попадаться мне или преподавателям, – в прошлый раз не на шутку струсил, стоило Риду повысить голос. Однако страх Генри перед отчислением или выволочкой не идет ни в какое сравнение с тем животным ужасом, что поселился внутри меня.
Когда Рид сделает следующий ход? Боже, да я даже в душе не чувствую себя в безопасности. Выхожу из кабинки и вздрагиваю, словно из-за угла в любой момент может выскочить знакомая фигура и сверкнуть плотоядной улыбкой. Но что в этом самое страшное, так это зарождающееся внутри любопытство. Желание выяснить, что будет дальше и для чего, черт побери, он спас меня в Рокфорде и затащил в престижную академию на другом конце Штатов. Чего он от меня хочет?
А чего хочу я?
Сжавшись в комок в дальнем углу аудитории, я молюсь, чтобы Рид – профессор Эллиот, конечно же, – не отвлекался от лекции и не обращал на меня внимания. Молюсь, чтобы он каким-то чудом не заметил моего взгляда. Да, он определенно болен. У него проблемы. В конце концов, он людей убивает, а не бездомных кошек в свободное время кормит! Любая на моем месте пошла бы в полицию, а я... Я вглядываюсь в тонкие черты его лица, в изящную манеру держаться и выступающие на руках вены.
Рид покрепче перехватывает тяжелый том, и вены проступают еще сильнее. Этими руками он перерезал горло моему ублюдку-отчиму, этими длинными пальцами настоящего музыканта вкладывал ему в рот засушенных бабочек. А то и насаживал их на иголки прямо там, в нашей гостиной. А сейчас я смотрю на них и чувствую, как глубоко в нижней части живота просыпается рой бабочек совсем других.
Тебе нравится, Ванда. Как он двигается и держится, как удивительно блестят его хищные глаза, когда он на тебя смотрит. Но он чудовище, разве ты не понимаешь? Чудовище в десять раз худшее, чем то, что пытало и пыталось уничтожить тебя дома. Он не остановится, ему не хватит твоего измученного тела – он хочет гораздо, гораздо больше.
Да, мою жизнь, я знаю. Пальцы скользят по клавишам ноутбука, но я с трудом осознаю, что конспектирую, – бархатистый голос Рида оседает в сознании, однако я не могу понять ни слова. Он читает лекцию или шепчет мне на ухо о том, что совсем скоро между нами не останется ни единой границы? Обсуждает со студентами английскую литературу эпохи Шекспира или ухмыляется, говоря, что мне некуда от него бежать? В стенах академии я все равно что в его огромном логове, и выхода отсюда нет. Разве что я решу сигануть с балкона третьего этажа.
В худшем случае останусь инвалидом, но ведь и тогда Рид от меня не отстанет. Я его муза, так ведь он сказал? И думать не хочу, на что его вдохновляет мое существование, – меня оно вдохновило бы утопиться, и то если очень повезет. Чего ты хочешь?
Одному богу известно, в который раз я задаюсь этим вопросом, но сегодня Рид отвечает мне прямым взглядом – сомневаться не приходится, он смотрит только на меня, в тот самый дальний закуток, где я кое-как спряталась за открытым ноутбуком и стоящим на широком подоконнике раскидистым цветком.
«Тебя, дорогая Ванда, я хочу тебя», – он не произносит ни слова, но я все равно слышу его низковатый глубокий голос и буквально чувствую, как тот обволакивает меня с ног до головы. По телу бегут уже знакомые мурашки, но далеко не от страха. Боже, дай мне сил не приближаться к нему ни на шаг вплоть до следующей лекции.
Этому не бывать. Мои желания не сбываются, сколько бы я ни просила, а если и сбываются, то через одно место – чего стоит только разъяренное «хочу», отправленное не кому-нибудь, а, черт побери, серийному убийце.
Мои плечи едва заметно вздрагивают, когда лежащий рядом с ноутбуком телефон вибрирует, а на экране высвечивается новое сообщение. Номер скрыт, как и всегда, а ники разные – один краше другого. Но я понимаю, кто это.
«Я знаю, о чем ты думаешь, милая муза».
Я поднимаю взгляд, но Рид сидит за профессорским столом, скрестив между собой пальцы рук, и надменно осматривает сидящих в аудитории студентов. На стене за его спиной красуется подробная схема развития литературы пятнадцатого века, а я вижу лишь переплетение линий и гадаю: как он это делает? Неужели меня так просто прочесть? Или прочувствовать?
Он и вправду знает обо мне все.
Внутренний карман форменного пиджака обжигает небольшой конверт из плотной крафтовой бумаги – новый подарок, но на этот раз нигде не писали об убийстве. Вечером, когда я только его открыла, мое сердце остановилось на пару секунд, а потом... Я сглатываю и неловко ерзаю на стуле под пристальным взглядом Рида. Он ухмыляется – до ужаса довольно и жадно, будто и впрямь хочет сожрать меня прямо здесь, в аудитории.
Хватит.
Но остановиться не выходит. Иглу я ведь так и не выбросила. Я могла бы отдать ее полиции. Могла бы пойти к ректору и попросить начать расследование. Признаться. А вместо этого утром я подумала лишь о том, какова кровь Рида на вкус. Такая же, как у меня? Человек ли он? Отличается ли кровь того, кто меня спас, от крови того, кто надо мной издевался?
Кровь отчима была горькой и отдавала тухлятиной – то ли из-за того, что он прогнил изнутри, то ли из-за того, что я ненавидела его всей душой. Кровь Рида же я попробовать так и не решилась. Потянулась к иголке и поднесла ее к губам на пару долгих мгновений, а затем закинула обратно в конверт и спрятала в карман. Только вот сердце как начало выскакивать из груди, так и бьется на предельной скорости до сих пор.
И стоящий в аудитории легкий запах парфюма – его парфюма – делу не помогает. Уйди. Оставь меня в покое. Я не хочу о тебе думать, особенно так, как думаю иногда.
Рид спас мне жизнь, быть может, дважды. И Рид же может ее отнять, если захочет – хоть завтра увезет на пустырь и перережет мне горло, а потом с удовольствием изнасилует, как других девчонок. Или не потом, а перед. Я вздрагиваю, но пульсацию между ног уже не унять, и приходится вновь поерзать на неудобном стуле с резной спинкой. Чертово наваждение.
Убийца. Садист. Чертов сталкер.
Мой преподаватель по истории литературы.
Я шумно выдыхаю через рот и прикрываю глаза. Нет смысла прислушиваться к лекции или делать вид, что я стараюсь учиться, на этом занятии мне светит разве что сойти с ума.
– Эй, Уильямс, – шепчет Кейт Харрис откуда-то справа, и в голосе ее слышится легкая озабоченность. – Ты вообще в себе? Спать на парах Твари – последнее дело, тебя такими темпами точно отчислят.
Да, пожалуйста! Но секретарь ректора уже дала мне понять, что до конца первого семестра из Белмора не сбежать, – неважно, решу я разорвать договор или буду вести себя как последняя сволочь. Рида же до сих пор не отстранили, да и Генри не выгнали, а значит, поведение не имеет никакого значения.
Я попала в ад, просто он чуть мягче того, в котором я привыкла жить.
Едва лекция подходит к концу, я подхватываю вещи и мчусь к выходу, расталкивая ребят на пути. Они сочтут меня грубой и зазнавшейся? Пусть. Прихвостни Генри нажалуются своему дружку-старосте, чтобы тот преподал зарвавшейся дурочке урок? Да хоть десять раз. Лишь бы не пересекаться с Ридом лишний раз, не ловить на себе его взгляд и не чувствовать, как он дышит мне в спину.
Но я чувствую.
– Не торопитесь уходить, мисс Уильямс, – произносит он медленно, не отрывая глаз от экрана ноутбука. За моей спиной слышатся шепотки и короткие смешки, я готова руку дать на отсечение, что долговязый Честер – дружок Генри – толкнул того в бок и ляпнул что-нибудь вроде «профессорская шлюшка». – У меня есть к вам пара вопросов.
Моей кислой мине сейчас наверняка позавидовал бы и лимон, но я не могу двинуться с места. Так и стою перед широким профессорским столом и сверлю взглядом начищенные до блеска кожаные ботинки Рида, покусывая нижнюю губу. Позади и впрямь смеются ребята, до меня, словно из-под толщи воды, долетают их редкие голоса.
– ...знаю я эти вопросы.
– Думаешь, она в его вкусе?
– Ой, да брось, ты ее видела вообще?
У Рида Эллиота ужасно специфичные вкусы.
– Хорошо, профессор, – отвечаю я, с трудом сглотнув вставший в горле ком. – Но можно мы обсудим их попозже? Мне бы узнать, на какие меня записали элективы, я так и не успела...
Я замолкаю под тяжестью его мрачного взгляда и понимаю: отмазка глупая, да и ответ я уже знаю. Не успела записаться на нужные темы, значит, буду ходить на историю литературы, потому что Рид наверняка позаботился и об этом.
– Все свободны, – говорит он с нажимом, и оставшиеся в аудитории ребята мгновенно исчезают, грохнув дверью напоследок.
Вот и все, Ванда, ловушка в очередной раз захлопнулась. И что ты будешь делать на этот раз: терпеть, стиснув зубы, или дашь той страшной части себя волю? Насладишься чем-то, чем никогда не должна наслаждаться?
Решайся, Ванда.
Иголка в конверте обжигает уже не карман – кожу.
Когда мы остаемся наедине, Рид мгновенно меняется: исчезает всякая мягкость в чертах лица, и ярче проступают четко очерченные скулы, надменность во взгляде сменяется голодным блеском, и даже зубы, белеющие за тонкими губами, кажутся острыми клыками хищника. Он возвышается надо мной подобно скале, едва поднявшись из-за стола, и смотрит так снисходительно и самодовольно, будто делает одолжение одним своим присутствием.
– Ты хорошо держалась, дорогая Ванда, – усмехается он, в пару шагов пересекает аудиторию и щелкает замком на двери. – У тебя талант.
Мой единственный талант – влипать в неприятности и поддаваться больным на голову мужчинам, вот и этот не исключение. И все-таки что-то в голове щелкает каждый раз, когда я смотрю в пронзительные зеленые глаза Рида и чувствую горьковатый, мускусный запах его парфюма.
Спас. Спас. Спас.
Часть меня буквально требует, чтобы я рассыпалась в благодарностях перед этой сумасшедшей тварью и сделала все, чего он только захочет. Другая часть с завидным постоянством любуется его точеным профилем и засматривается на широкие плечи, сильные руки и пластичную манеру двигаться: наверное, убивает он тоже с толикой изящества, будто в танце.
Боже, выкинь эти глупости из головы, Ванда.
А еще одна часть, которую я упорно прячу как можно глубже и стараюсь не показывать никому, готова замереть перед ним и узнать, что же находится за гранью. О нет, я уверена: Риду нужно вовсе не то же самое, что отчиму. Рид восхищается далеко не только моим телом, как бы жадно ни смотрел на меня сейчас. Как бы ни щурился, кривя губы в хищной улыбке.
И эта часть всегда побеждает, потому что я замираю, едва он вновь подходит ко мне и отводит за ухо упавшую на лицо прядь седых волос. Склоняется чуть ниже и едва не касается губами кожи:
– Ты распаковала свой подарок, моя милая муза? – И голос казался бы ласковым, если бы не проскальзывающие то и дело нотки нетерпения. – Не отвечай, я знаю, что да. А вот попробовать так и не решилась.
– Тебя поймают, – выдавливаю я с трудом, хотя и стараюсь придать голосу громкости. Не выходит. – Мы в аудитории, здесь наверняка где-нибудь камеры, и тебя засудят как минимум за то, что ты клеишься к студенткам.
Несколько долгих секунд Рид шумно дышит мне на ухо, а потом выпрямляется и заходится хрипловатым смехом. Да что его так рассмешило? Академия Белмор – не дыра вроде колледжа на окраине Иллинойса, здесь учатся детки богатеньких родителей, и следят за ними наверняка как следует. Но стоит последнему смешку затихнуть, как до меня доходит: они следят за собой сами.
Потому-то Генри Тейлор позволяет себе распускать руки и устанавливает правила для всего факультета; потому Рид и не боится ляпнуть что-нибудь сейчас, когда кроме нас в аудитории только книжная пыль да забытая кем-то на столе банка из-под газировки.
– Знаешь, где здесь и впрямь есть камеры, дорогая?
Знаю, просто не хочу признаваться в этом – ни себе, ни ему. Но знаю. Точно.
– В твоей комнате, где ты с таким вожделением смотрела на блестящие капли крови на иголке, – продолжает он шепотом и прижимает меня к профессорскому столу своим телом. Волна жара пробегает от макушки до кончиков пальцев, и я наконец замираю. – Ты выглядишь до неприличия сексуально, когда облизываешь губы. И заметь, моя милая муза, ты так и не выбросила конверт – ты носишь его у сердца. Знаешь почему?
Да. Но я лишь прикусываю нижнюю губу и смотрю ему в глаза как зачарованная. Яркий свет потолочных ламп отражается в них вместе с моим испуганным взглядом. Кого я обманываю? Мне не страшно, я в ужасе. И вместе с тем внутри меня растет противное чувство, которое хочется вырвать с корнем и растоптать, как скользкого червя.
Благодарность. Интерес. Чертово возбуждение.
Я хотела бы никогда больше не встречаться с Ридом Эллиотом, что следит за каждым моим шагом уже который месяц. Я хотела бы застыть в этом моменте – между его горячим телом и широким столом из красного дерева – на целую вечность. Вдыхать мускусный запах, сквозь который едва-едва пробивается настоящий: запах опасности, запах крови.
Запах Коллекционера, решившего заполучить к себе в коллекцию особенный экземпляр.
– Потому что в твоей милейшей голове, Ванда, – шепчет он все тише, запускает пальцы мне в волосы в районе затылка и грубо тянет на себя, заставляя смотреть только в одну точку – в его дьявольские глаза, – такой жуткий бардак. Я спас тебя, и ты не можешь об этом забыть. Я вытащил тебя из ада, чтобы показать настоящий рай, но ты до дрожи боишься сделать шаг вперед. И по ночам стонешь от того, как сильно тебе этого хочется.
Лжец! Я дергаюсь в сторону и морщусь от боли, однако не могу сдвинуться с места. Ноги налились свинцом и будто приросли к полу, а взгляд Рида подобен взгляду огромной змеи. Он меня спас. Спас. И у него есть право творить со мной что угодно.
Беги, Ванда.
Нет, оставайся, быть может, тебе даже понравится.
– Ты дрожишь. – Свободной рукой он проводит вдоль моих ключиц, и даже сквозь плотную ткань пиджака и тонкую – блузки прикосновение кажется обжигающе горячим.
«Убери руки, поехавший», – вот что я должна сказать, а вместо этого постыдно выдыхаю через рот и крепче сжимаю бедра. Ужас в голове причудливо смешивается с ненормальным, извращенным желанием. Я должна ненавидеть его. Бояться. Бежать отсюда, пусть даже ради этого придется сигануть в окно и испортить идеальный газон во дворе академии.
– Ты так прекрасна, когда боишься, Ванда, – шепчет он, прежде чем выудить из рукава удлиненного пиджака английскую булавку. Я почти не чувствую укола, зато с замиранием сердца смотрю, как Рид жадно слизывает каплю моей крови: скользит по тонкому металлу языком, прикрывает глаза и глубоко, с наслаждением вдыхает. От проступившей на его губах улыбки хочется то ли спрятаться, то ли стереть ее пощечиной. Или поцелуем.
Единственным поцелуем, которого я захотела сама. Я прикусываю язык, чтобы прогнать эту мысль из головы.
– И на вкус ты тоже прекрасна. – Рид расстегивает пуговицы моего пиджака и, не спрашивая разрешения, достает конверт со спрятанной внутри булавкой. Кровь уже засохла, но я все равно вижу мелкие багровые разводы на длинном куске металла. Его кровь. – А теперь будь послушной девочкой, милая муза, и не смей дергаться. Мы же друг друга поняли, правда?
Я поняла все еще в тот момент, когда заткнулась и замерла, как кроткая овечка перед убоем. Меня бросает то в жар, то в холод, сердце в груди отбивает не то что чечетку – бьется в таком ритме, при котором я давно должна была умереть. Но я все еще жива, завороженно провожаю взглядом иглу в руках Рида.
Он подносит ее к моим губам, грубо приоткрывает мне рот и касается металлом языка. Острый кончик давит на мягкие ткани, я морщусь от легкой боли и, кажется, забываю дышать. Почему, Ванда? Мы должны были сбежать. Мы не хотели наступать еще в один капкан, где нам оттяпают не только ногу.
– Я не собираюсь долго терпеть, Ванда, – произносит Рид совсем другим голосом и давит сильнее. На языке проступает отчетливый металлический привкус крови.
И тогда я прикрываю глаза и осторожно провожу вдоль длинной иглы языком, слизывая остатки крови. Сладковато-соленой, как дурацкая соленая карамель из буфета в академии, если бы в ту подсыпали немного ржавчины. Но черт бы с ним, со вкусом, гораздо сильнее меня пугает реакция собственного тела: постыдная дрожь в коленях и влажность между ног.
Рид Эллиот до противного сексуален, когда ведет себя как настоящий психопат. Не профессор Эллиот, нет. Не надменная Тварь, от которой шарахаются в академии все студенты. Как Коллекционер, который думает только об одном: как бы уничтожить еще одну штучку вроде меня.
Но я особенная, так ведь? Я все еще жива.
Желание импульсивное и будто принадлежит кому-то другому. Наверное, сейчас я сделаю самую большую глупость в своей маленькой жизни, но я тянусь вперед и осторожно касаюсь его губ своими. Одно неверное движение, и кто-нибудь из нас умрет или хотя бы пострадает: игла задевает наши губы и языки, мы передаем ее друг другу и ни один из нас не желает проигрывать.
Целуется Рид так же грубо и нетерпеливо, как я представляла. Давит и не дает мне даже дух перевести, а сам будто вовсе и не боится. Зато у меня уже подкашиваются ноги, и если бы он не подхватил меня пару секунд назад, я бы свалилась прямо здесь. От ужаса. От стучащей в висках крови. Или от удовольствия.
Кажется, проходит целая вечность, прежде чем он до боли кусает меня за нижнюю губу и отстраняется. Окидывает меня удовлетворенным взглядом и осторожно, словно я фарфоровая кукла, способная разбиться от любого случайного прикосновения, достает иглу у меня изо рта и убирает в конверт.
– Я мог бы убить тебя, – говорит он как ни в чем не бывало и поддевает меня пальцами за подбородок. Улыбается. – Но я рад, что ты кое-что поняла, дорогая Ванда. Ты моя муза. Я спас тебя. И ты принадлежишь мне – только мне, Ванда, даже если тебе хочется думать иначе.
Мне хочется, больше всего на свете, а вместо этого я провожаю Рида взглядом, когда он открывает дверь и в аудиторию врывается знакомый академический шум: чужие голоса, топот и красивая классическая мелодия, оповещающая о начале следующей лекции. Черт побери, я настолько выпала из реальности, что совсем забыла о существовании кого-то, кроме проклятого Рида Эллиота.
Чудовища. Спасителя. Чудовища. Спасителя.
– Я принадлежу себе, – упрямо говорю я напоследок, будто это что-то изменит.
– Уже нет, – хмыкает он и оставляет меня в коридоре одну.
Студенты разбрелись по аудиториям, и мне тоже стоило бы поспешить на первый этаж, на лекцию по начертательной геометрии, а я все так и стою у дверей, касаясь губ пальцами. Во рту чувствуется привкус крови и сладости – вкус Рида, и меня раздражает, что тот больше не кажется противным. Неправильным.
Да и конверт я тоже забрала с собой.
Кажется, моя самая слабая часть все-таки победила.
Муза
Не смотри на меня так. А еще лучше – вообще не смотри, выколи себе эти чертовы дьявольские зеленые глаза и сбросься с крыши академии, повязав петлю на шею. Мне и самой хочется выцарапать Риду Эллиоту глаза, но рука поднимается лишь ради того, чтобы отмахнуться от короткого прикосновения к щеке.
В ответ он недовольно щурится и качает головой, а потом улыбается – точно как делает всегда, когда я ошибаюсь. Словно мы на вечном экзамене, который я никогда не сдам, как бы ни старалась. История литературы? В гробу я видала историю литературы, мне нужно сдать предмет куда худший: «не поддаться влиянию серийного убийцы». И я завалила уже все что можно.
На элективные занятия по истории литературы не ходит никто, кроме меня, и мы с Ридом сидим в аудитории вдвоем. Высокие арочные потолки давят так сильно, будто еще немного, и свалятся прямо мне на голову, но гораздо хуже молчаливое понимание в глазах Рида. Он знает, что сегодня я пришла к нему сама. После всего, что он сделал, после всех проклятых конвертов я добровольно заявилась на дополнительное занятие, хотя могла бы прогулять.
Не я ли хотела, чтобы меня отчислили после первого семестра? Рид улыбается шире и облокачивается локтями на стол, склоняясь ко мне чуть ближе. Я чувствую аромат его парфюма – резкий, странный и опасный, как он сам. Сглатываю и пытаюсь отсесть чуть подальше, но стул с резной спинкой упирается в соседний стол и не сдвигается больше ни на дюйм. Черт.
– Вот видишь, дорогая Ванда, это было не так и сложно, – произносит он будничным тоном, словно ничего необычного не происходит. Собственно, а что такого? Он профессор, ведет свой электив, а я... А я смотрю на него так, как если бы он уже достал нож и собирался всадить его мне в сердце. Или не нож. Или не в сердце. – Или мне стоит продолжить называть тебя «мисс Уильямс»?
– А мне? – дерзко поднимаю голову я. – Мне звать тебя «профессор Эллиот» после... твоих откровений?
– Откровения, Ванда, это совсем другое. – Рид берет меня за руку, ни капли не стесняясь, и подносит ее к губам. Не хватает только короткого вежливого поцелуя, но вместо него мне уготована лишь жестокая, самодовольная ухмылка. – Разве ты не чувствуешь, что получила свободу? Я подарил ее тебе, а теперь ты всеми силами отвергаешь меня. Даже после того, как я тебе доверился. Разве так поступают послушные девочки?
Тварь. Он знал, с самого начала знал, что творил со мной отчим, но все равно... Может, даже собственными глазами видел, как этот ублюдок издевался надо мной вечерами. Смотрел и наслаждался, представляя, как однажды займет его место. Он ведь этого хочет? Иначе зачем смеется надо мной, устраивает фарс? Ни учиться из-за него не могу, ни спать спокойно, ни даже внятно думать.
Губы дрожат, зубы стучат, и сильнее всего на свете хочется заплакать и спрятаться в дальнем углу, как я делала дома, но у меня больше нет на это права. Я должна быть сильной, иначе новая Ванда – Ванда, которой я хочу быть, – никогда не родится.
– Я не из послушных. – Поднявшись на ноги, я с грохотом захлопываю ноутбук и сгребаю его со стола, чтобы в следующее мгновение бросить в сумку. – И я обещала молчать, а не потакать твоим прихотям. И если вы, профессор Эллиот, – я специально выделяю обращение голосом, – не собираетесь преподавать мне литературу, я...
– Сядь, – приказывает Рид совсем другим тоном – резким, жестким и беспрекословным, – и я оседаю обратно на стул, едва не выронив ноутбук. Одна из туго натянутых струн внутри лопается и вновь превращает меня в послушную собачонку. Точно как он и хотел. – Молодец, Ванда.
Он прав, Ванда, ты просто молодец и за полтора года жизни с отчимом научилась очень многому: терпеть и не сопротивляться, молчать и слушаться, а теперь твой спаситель – благодетель, мать его, – может крутить тобой как хочет. Ты ведь должна ему. Должна. Такое спасение само по себе обходится дорого, а он пристроил тебя в элитную академию, куда ты сама никогда бы не попала.
Нет, противный голос то ли совести, то ли медленно протекающий крыши вовсе не прав. Рид просто доломал последний столп, на котором еще держалась моя выдержка, и все обвалилось, разрушилось и превратилось в неприглядное месиво, в каком я и сама разобраться не в состоянии. Какая я Ванда на самом деле? Могу ли я просто поддаться? Станет ли от этого хоть чуточку легче?
Я устала сражаться со всем чертовым миром.
У меня нет сил противостоять еще и Риду Эллиоту.
– Если ты хочешь... – Я вздыхаю и оборачиваюсь вокруг в поисках камер, но их нет, как не было и в прошлый раз. В академии Белмор не следят за учениками, для этого есть старосты. Ну, или профессора вроде Рида. – Если ты хочешь меня убить, то лучше сделай это сразу.
Несколько мгновений в аудитории стоит тишина, а затем Рид разражается низким, хрипловатым смехом. Никогда бы не подумала, что подобные люди умеют смеяться – чудовища и монстры, – но он веселится вполне искренне и даже протягивает руку, чтобы коснуться моей шеи.
– Ты же не дура, дорогая Ванда, – усмехается он полушепотом и сильнее сжимает ладонь. Дышать становится тяжелее, я не могу сглотнуть даже вставший поперек горла ком. – Мне нужна муза, а не очередная пустышка, способная разве что красиво развалиться посреди калифорнийской пустоши. Я не собираюсь тебя убивать, даже если ты об этом попросишь. По-настоящему хорошо попросишь.
Теперь я дрожу всем телом, будто оно разучилось реагировать иначе, и все-таки чувствую навернувшиеся на глаза слезы. Те скатываются по щекам и теряются в складках светлой блузки, но я до боли стискиваю зубы и шумно втягиваю воздух через рот, несмотря на хватку Рида.
Я сильная. Старая Ванда осталась в прошлом. Я другая.
– Тогда я тебя сдам, – хриплю я гораздо тише, чем хотелось бы, и надеюсь, что на лице отражается гнев. – Пойду в ректорат или сразу в полицию вместе с конвертами, которыми ты меня закидывал, ублюдок. Понял?
И мне хочется звучать угрожающе и дерзко, хочется чувствовать себя уверенной и смелой – какой я и должна быть, – только поджилки трясутся, а в голове сплошной туман. Все зря. В глазах Рида ни капли сочувствия или страха, одни лишь искры нездорового веселья и жестокости, каких я не замечала раньше. На мгновение даже кажется, будто его светло-зеленые радужки светятся под яркими потолочными лампами, стилизованными под старинные канделябры.
Всего одна секунда – пусть та и ощущается как вечность, – короткий смешок Рида, и он с силой сдавливает мне горло ладонью и тянет на себя. Его лицо буквально в полудюйме от моего, и я ощущаю на себе горячее частое дыхание, судорожно глотаю ртом воздух и стараюсь не задохнуться. Не знаю, что поражает меня сильнее: резкая боль, недостаток кислорода или возбуждение, пробежавшее по всему телу.
Ты больна, Ванда. Тебя уже не спасти.
Длинные, изящные, но сильные пальцы сжимаются, и я уже едва вижу аудиторию перед собой: расплывается все – от бледного лица Рида и его слегка растрепавшихся платиновых волос до маячащей за его спиной надписи. Тема лекции, которая так и не началась.
– Это тебе, моя милая муза, нужно кое-что уяснить, – шепчет Рид, притянув меня к себе через стол, и душит меня еще сильнее, да так, что я едва не теряю сознание, держась из последних сил. И чутье подсказывает мне, что он прекрасно знает, что делает. – Ты никуда не пойдешь, я тебе не позволю. Но знаешь что, дорогая? Ты и сама ничего не сделаешь. Потому что все, чего ты хочешь, о чем ты на самом деле грезишь ночами, ворочаясь в постели, – это о благодарности.
Хрипы срываются с моих губ один за другим, теряются за шумным дыханием Рида, и я пытаюсь вырваться: упираюсь коленями в массивный стол, дергаюсь, но делаю лишь хуже. Второй рукой Рид хватает меня за плечо, и я застываю, лишь бы не задохнуться. Еще немного, и он и впрямь убьет меня, что бы там ни говорил.
Боже, какая же я идиотка. Полезла в логово чудовища, прекрасно зная, что оно из себя представляет.
Однако Рид приближается ко мне вплотную и проводит языком по губам, будто в насмешку. Едва осознавая себя, я пытаюсь прихватить его зубами, причинить ему хоть какую-то боль, впиваюсь ногтями в его ладони, но все без толку. Он сильнее меня. Умнее. Хитрее.
И знает обо мне куда больше, чем я сама.
– Ты сходишь с ума, дорогая Ванда, потому что не в состоянии меня отблагодарить, – его шепот сливается с гулом крови в висках и будто бы проникает прямо под кожу, пробирается в сознание и оседает там, – и потому что тебе хочется ненавидеть меня даже сильнее, чем его. Но у тебя не выходит, правда же? Обо мне ты думаешь иначе.
– Вр... В... – Я могу произнести лишь пару звуков и не знаю, куда мне хочется смотреть: на яркие на фоне затуманенного мира глаза Рида или на его изогнутые в довольной ухмылке губы.
Врешь. Но страх вперемешку с нездоровым, неправильным возбуждением подсказывают мне: вру здесь только я. Риду, окружающим, самой себе. Нет никакой новой Ванды – сильной и решительной, – есть только маленькая напуганная Ванда, которая увидела в чудовище по имени Рид Эллиот свой билет на свободу и хочет ухватиться за него, как за спасательный круг.
Сделай меня своей музой, Рид. Попробуй убить. Делай что угодно, только не дай мне вернуться обратно в тот ад, где я провела полтора года. Только я никогда в жизни не скажу ему об этом. И сама забуду.
Так быть не должно.
– Ты хочешь быть рядом, дорогая Ванда, потому что тогда тебя никто не тронет, – выдыхает он мне в губы и коротко, грубовато целует. – Никто, кроме меня. И в глубине души ты в восторге от этой мысли.
Вранье. Вранье. Вранье.
Я повторяю это слово как мантру, когда мир перед глазами едва не темнеет окончательно. Но в последний момент Рид ослабляет хватку и накрывает мои губы своими, едва я успеваю вдохнуть. Скользит языком по небу и покусывает губы, грубо стискивает волосы у меня на затылке, заставляя морщиться от боли.
По всему телу будто пробегает электрический разряд, хочется одновременно укусить его до крови и потянуть за ворот водолазки на себя. Но старые страхи откликаются первыми, и я на пару мгновений послушно замираю в его объятиях – напряженная и запутавшаяся, – пока наконец не отвечаю на поцелуй с той злостью, что копилась внутри годами.
Сама тянусь вперед и едва не залезаю на стол, спихнув в сторону несколько папок и стойку с маркерами. Этого ты хочешь? Я впиваюсь ногтями в его аристократически бледную кожу, царапаю, плотно зажмурив глаза, и в глубине души молюсь, чтобы это не заканчивалось. Оставайся таким же сумасшедшим, ищи во мне то, чего там нет и никогда не было. Только не убивай меня.
Или убей прямо сейчас.
Кажется, еще пара секунд, и сердце не выдержит – лопнет или выскочит из груди от ужаса и смешавшегося с ним в гремучий коктейль возбуждения. Когда Рид отрывается от меня, тянет назад за волосы и улыбается, я еле сдерживаюсь, чтобы не сползти на пол без сил. Облокачиваюсь на стол обеими руками и дышу так часто, словно пробежала всю территорию Белмора за пару минут.
– И ты не умеешь благодарить по-другому, – полушепотом произносит Рид, ухмыляясь. Смотрит жадно и удовлетворенно, а я как завороженная слежу за тем, как он облизывает искусанные губы, смахивая языком мелкие капли крови. – Только телом, дорогая Ванда.
Лучше бы он дал мне пощечину или приложил лицом о стол. Сердце замедляет ритм, кровь отливает от лица, и даже кашель стихает – плевать, буду ли я дышать в ближайшие несколько часов или нет. Я хочу стереть с его лица эту самодовольную улыбку одержимого психопата.
Психопата, который в курсе, что со мной происходило. Что со мной сделали.
– Пошел ты, – бросаю я злобно, собрав в кулак остатки смелости, и выбегаю из аудитории раньше, чем по академии проносится знакомая классическая мелодия.
Муза
Комендантский час в академии Белмор введен не просто так: когда-то, как и рассказывала Микаэла, здесь действительно убили одну из студенток, с тех пор меры безопасности здорово усилили. Охрана дежурит на первом этаже студенческого общежития, сторож патрулирует преподавательский корпус, а в просторном дворе тут и там понатыканы камеры.
Только все это никак не помогает мне скрыться от Рида.
Для него будто не существует преград, да и с чего бы? Комендантский час действует для студентов, а не преподавателей, да и доступ к камерам у него есть. Он точно знает, что и когда я делаю, где бы ни находилась – в комнате, на лекции или в библиотеке. Мысли, что он наблюдает за мной даже в женской душевой, провоцируют мурашки, и мне они совсем не нравятся.
Мне сегодня много чего не нравится. Например, льющийся сквозь неплотно задернутые шторы лунный свет, мерное посапывание Микаэлы и десять процентов зарядки на телефоне. Уснуть не получается, в голову то и дело лезут скользкие, липкие и отвратительные желания. Ворочаясь в постели, накрываясь одеялом с головой, я чувствую себя грязной. Даже хуже, чем в Рокфорде.
Отчим принуждал меня. Не оставлял мне выбора, как бы я ни дергалась и ни пыталась от него избавиться, Рид же действует иначе. Никогда бы не подумала, что брошенная вскользь фраза, за которую мне хотелось выцарапать ему глаза, окажется пророческой.
«Однажды ты попросишь меня об этом сама».
Не хочу. Я не хочу его ни о чем просить, даже думать о нем не хочу, но он снова и снова всплывает в памяти: образ навязчивый и изящный, в равной мере опасный и притягательный. Как запретный плод, сорвать который хочется сильнее любого другого. Рид вытащил меня из ада, чтобы затащить в чистилище, но здесь мне даже нравится. Отвратительно.
Его резкие, болезненные прикосновения, опасные поцелуи – чего только стоила чертова иголка! – и дьявольские глаза не должны меня привлекать. Я должна ненавидеть его. Бояться. Блевать при одной только мысли о нем, как было с отчимом, но у меня не выходит. Рид – убийца, садист и просто ненормальный – относится ко мне лучше, чем кто угодно в моей жизни. Заботится обо мне.
Это вовсе не забота, Ванда, а его больное желание. Думаешь, он не прикончит тебя, как других, когда наиграется? Станешь очередной легендой академии, из-за которой охрану усилят в два раза. Повезет, если его при этом упрячут за решетку.
Я в очередной раз переворачиваюсь на другой бок и едва не вою в подушку. Голосу разума не обязательно напоминать мне об этом, все и так очевидно. Но избавиться от щемящего чувства в груди и проклятого напряжения между ног я не могу. Хочется вскочить с постели, пробраться в преподавательский корпус и задушить Рида, пока он спит. Или коснуться его бледных губ, провести ладонью по груди, зарыться пальцами в светлые волосы.
Боже, да мне хочется просто к нему прикоснуться. Пусть кусает, вонзает мне под кожу иголки или даже берется за нож, лишь бы я смогла угомонить проснувшуюся глубоко внутри ненормальную жажду. И я не знаю, кого за нее ненавижу сильнее – Рида или саму себя.
Так не должно быть.
И все-таки я открываю до боли знакомый чат, чтобы набрать пару сообщений, пока телефон не отключился. Наверное, у меня окончательно потекла крыша, раз я сама решила ему написать.
О нет, Ванда, никакая это не крыша.
«Я хочу тебя кое о чем попросить».
Пожалуйста, пусть он просто не ответит. Какой бы тварью ни был, Рид все-таки профессор и должен быть здорово загружен, не спать по ночам для него непозволительная роскошь. Но я еще ни разу не сумела его прочитать: ни настроение, ни желания, ни привычки. Вот и сейчас ошиблась, потому что телефон вибрирует уже через несколько секунд, и в чате высвечивается новое сообщение.
«Для тебя все что угодно, моя милая муза».
Тогда проваливай из моей головы, хотела бы написать я, но лишь тяжело и обреченно вздыхаю. Не получится. Пальцы дрожат от страха, а тело напрягается от предвкушения. Нарушить правила только ради того, чтобы встретиться с убийцей посреди ночи. И зачем? Потому что я хочу к нему прикоснуться?
Бред. Я не стану больше писать, пусть сидит и мучается, гадая, чего я от него хотела, или ждет до утра. Утром все встанет на свои места, он пойдет на лекции, а я – на семинар, мы не увидимся аж до пятницы, и наваждение отступит. Только в ушах уже стучит кровь, сердце бьется чаще, а пальцы постукивают по экрану телефона.
Пути назад нет. Я обречена и виновата в этом сама.
«Мы можем увидеться?»
Скажи «нет», умоляю.
«Когда захочешь, дорогая. Успела соскучиться?»
«Сейчас».
Несколько долгих минут, тянущихся, как вязкая патока, в комнате стоит тишина. Отчетливо слышен стрекот насекомых за окном и шумное дыхание Микаэлы на соседней кровати, кажется, будто даже пыль на пол оседает со звуком. Или это мое сердце пытается вырваться из грудной клетки.
Что я делаю со своей жизнью? Еще три месяца назад готова была поклясться, что изменюсь и разорву порочный круг. И что? Где я теперь? Лежу на кровати и жду сообщения от человека худшего, чем мой ублюдок отчим. Потому что я глупая девчонка, зависимая от его защиты и проклятой боли, к которой за годы привыкла гораздо сильнее, чем думала сама.
Слабая.
«Я буду ждать тебя у себя. Если тебя засекут, дорогая, пеняй на себя. Но я постараюсь облегчить тебе жизнь».
Не хочу даже думать, что значит это «облегчить жизнь». Если окажется, что я только что подставила нескольких охранников или пару преподавателей, то совесть точно не выдержит. Лопнет, как воздушный шарик, вместе с остатками благоразумия. Но повернуть назад я уже и впрямь не смогу.
Слишком поздно.
Тихо, как мышка, выбираюсь из кровати и запихиваю под одеяло несколько подушек. Мало ли, Микаэле приспичит выпить воды посреди ночи – не стоит ей знать, что я улизнула из комнаты после комендантского часа. И уж тем более не стоит знать зачем. Запихиваю телефон в карман пижамы, хотя знаю, что он сядет минут через пятнадцать-двадцать, а то и раньше, накидываю халат и медленно шагаю к дверям.
Боже, прошу, пусть паркет не скрипит под ногами. Однако мне мерещится, будто каждый шаг отдается громким эхом, а двери нашей с Микаэлой комнаты открываются с таким скрипом, что слышать должно все общежитие. Но нет. Соседка даже не ворочается, только вздыхает чуть громче и натягивает одеяло почти до носа.
Что ж, хоть в чем-то мне повезло.
Телефон снова вибрирует.
«И не вздумай обмануть меня, милая муза. Я всегда знаю, где тебя найти. Но если ты хочешь, чтобы я как следует тебя наказал, попробуй сбежать. Как далеко ты убежишь, зная, что я догоню тебя?»
Пошел к черту, Рид. Я пыталась убежать, только толку от этого никакого: ты догонишь меня даже на другом конце страны, а то и где-нибудь в Мексике. Но я не набираю сообщение, просто прячу телефон обратно в карман и аккуратно иду по коридору второго этажа. Жмусь к стенке, словно намереваюсь с ней слиться, но вокруг никого: говорят, иногда старосты дежурят в ночную смену и получают за это освобождение от занятий, но Генри Тейлор не из тех, кто станет утруждать себя дежурствами.
Если бы моей главной проблемой был Генри Тейлор, жизнь стала бы в десять раз легче. Быть может, сегодня меня поймают после комендантского часа и с позором исключат из академии, вот тогда-то станет гораздо проще. Я выброшу из головы Рида Эллиота и не буду чувствовать, как с каждым днем он забирается все глубже мне под кожу.
Глупости.
Спуститься на первый этаж – раз плюнуть, по дороге мне не встречаются ни студенты, ни старосты, ни хваленая охрана. За стойкой на первом этаже тоже никого, хотя я готова поклясться – обычно здесь всегда сидит сторож. Пробираюсь мимо и выскакиваю на улицу через парадные двери, держусь в тени, однако если меня засекут камеры, то никакая тень не поможет. Мимо высоченных деревьев с низко нависающими кронами, мимо знаменитых розовых кустов, за которыми каждое утро ухаживает местный садовник, мимо выложенной светлым камнем дорожки, ведущей в парк.
В сторону второго жилого корпуса я бегу через сад. Пижамные штаны намокли, мягкие форменные тапочки выглядят просто жутко, и удивительно, как за мной еще не бросились в погоню со стороны нашего общежития. Обернувшись, замечаю, что там даже свет не горит – только на первом этаже, откуда я выбралась лишь чудом.
Телефон в кармане вновь вибрирует, когда я подхожу к дверям преподавательского корпуса, опасливо озираясь вокруг. Как только еще не разрядился?
«Ты опаздываешь, дорогая».
Будь у меня хоть немного времени, я бы остановилась и набрала сообщение. И в нем не было бы ни одного приличного слова.
Приоткрыв парадную дверь и ужаснувшись оглушительному скрипу, я замираю в ожидании шагов, шорохов или даже криков, но в фойе стоит тишина. Свет горит, я могу разглядеть вдалеке тускло освещенную лестницу и грозные силуэты высоких колонн вокруг. Но за стойкой пусто, точно как в нашем общежитии.
Да как он, черт побери, это делает? Рид – всего лишь профессор, у него нет власти над сторожами, охраной и камерами в академии. Если только он не запустил руки так глубоко, что может надавить не только на кого-то вроде сторожа, но и на самого ректора.
Как надавил, когда заставил того принять тебя в академию Белмор?
Заткнуть бы внутренний голос, чтобы он никогда больше не пытался наставить меня на путь истинный. Мы же оба понимаем, что уже поздно. Потому что прямо сейчас я крадусь по лестнице и подбираюсь к двери из красного дерева с блестящей металлической табличкой «Р. Эллиот», а на дворе глубокая ночь.
И я прекрасно знаю, о чем на самом деле хочу его попросить.
Время тянется неимоверно медленно, когда я поднимаю руку и трижды стучу в дверь, и еще медленнее – когда жду ответа. Только не говорите, что он решил и здесь надо мной поиздеваться и будет медлить, пока я не сойду с ума. Но нет. Уже спустя пару мгновений за дверью раздаются знакомые шаги, щелкает замок, и на пороге появляется Рид.
Ни привычной водолазки или рубашки, ни строгого костюма – на нем лишь свободные спортивные штаны и белая майка. Обычно аккуратно уложенные волосы слегка растрепаны, но на лице все то же самодовольное, надменное выражение. Он расплывается в улыбке, едва увидев меня, и пропускает внутрь. Заманивает в свою обитель, зная, что я уже не выберусь.
Я влипла по самые уши.
– А я так надеялся, что ты снова струсишь, дорогая, – шепчет он, отодвинув в сторону мои влажные после улицы волосы. – Мы бы здорово повеселились.
– Я похожа на трусиху? – спрашиваю я, вскинув голову, но голос предательски дрожит. Да и замерла я так, словно еще мгновение, и в руке Рида сверкнет нож.
– Очень.
Да, я трусиха, но мне до зубового скрежета хочется доказать, что таких трусих Рид еще не встречал. Да, у меня рядом с ним подкашиваются ноги и выскакивает из груди сердце. Да, я не могу признаться самой себе, что меня тянет к такому отвратительному чудовищу, что в глубине души я и искренне ему благодарна. Но ведь это не все.
Сегодня я хочу доверить ему кое-что особенное. Личное. То, от чего горячо желаю избавиться уже несколько лет.
– Значит, ты знаешь меня не так хорошо, как тебе кажется, – выдыхаю я, скидывая на пол отсыревший халат. – Потому что сегодня я трусить не намерена. И если...
Воздуха не хватает, приходится на мгновение прикрыть глаза и отдышаться. Все хорошо, я справлюсь. Не впервые раздеваюсь перед мужчиной, в конце концов, и на этот раз делаю это по собственной воле. И, даже не оборачиваясь, я чувствую на себе пристальный взгляд Рида.
– Я все еще хочу попросить тебя кое о чем.
– Второй раз за ночь? – усмехается он в ответ и надавливает мне на плечи, подойдя со спины. Сам спускает вниз пижамную рубашку и проводит пальцами по острым плечам, запускает по коже волну мелких мурашек. Боже, поверить не могу, что я это делаю. – Удиви меня, Ванда.
Набрав в грудь побольше воздуха, я разворачиваюсь к нему лицом и смотрю прямо в горящие зеленые глаза. Рид явно в предвкушении, но сегодня он не сумеет меня прочесть. Сегодня я покажу ему новую Ванду – сломанную, зависимую и готовую пойти на все, лишь бы избавиться от прошлого.
Настоящую.
Я беру Рида за руку и кладу его ладонь себе на живот, прямо над резинкой пижамных штанов, позволяю нащупать старый выпуклый шрам. Косой, уродливый, доставшийся мне от отчима. Отвратительный. Кажется, будто кожа Рида в несколько раз холоднее моей. Он застывает на пару мгновений, а затем скользит пальцами по шраму, несколько раз обводит его и улыбается.
Широко. Довольно. Жестоко.
– Сотри эту дрянь с моего тела.
Мне кажется или в его взгляде сквозит уважение? Или это восторг? Я закусываю нижнюю губу и опускаю глаза, не выдержав. Замечаю, как Рид отступает от меня на несколько шагов и открывает шкаф, шуршит одеждой и щелкает то ли замком, то ли зажигалкой. Дрожь пробегает по телу против моей воли.
Может быть, я все-таки ошиблась.
Когда Рид возвращается, в руках у него поблескивает тонкое лезвие ножа.
– Раздевайся, дорогая.
Творец
Никогда еще она не казалась мне такой привлекательной. Такой податливой. Согласной на все.
Веревки смотрятся на ее тонких запястьях просто превосходно: бледная кожа краснеет под их напором, руки поднимаются все выше, пока моя милая муза наконец не предстает передо мной во всей красе. Длинные темные волосы распущены и оттеняют глубокие карие глаза, губы искусаны в кровь, а на шее и ключицах тут и там красуются багровые следы от укусов.
Теперь все правильно. Теперь все идеально.
– Где ты была все это время, дорогая Ванда? – спрашиваю я полушепотом, стоя у нее за спиной. Провожу ладонью по изгибу талии, по бедрам и крепче прижимаю к себе. Веревки натягиваются сильнее. – Все то время, что я искал свою музу?
Но Ванда не может ответить: шелковый кляп мешает ей произнести хоть слово, и она лишь сдавленно стонет. Вытягивается, словно тугая струна, и смотрит на себя в зеркало с причудливой смесью страха и откровенного возбуждения. Я вижу, как блестят ее глаза, как она стыдливо сводит бедра и выгибается мне навстречу.
Ее хрупкая фигурка создана на небесах, не иначе, потому что ни одна девушка до дорогой Ванды не вызывала во мне такого трепета. Я склоняюсь чуть ниже и оставляю на ее обнаженной шее болезненный укус, скольжу пальцами по ее животу, очерчивая линию старого шрама.
Никто не имеет права касаться моей музы. Ни сейчас, ни в прошлом, ни в будущем.
В преподавательском корпусе редко бывают гости, ученики не заходят сюда вовсе, так что едва ли в мою комнату сунется хоть кто-то, и все-таки я закрыл двери на несколько замков, едва Ванда пересекла порог. И сейчас, в приглушенном свете настольной лампы, вытянувшись обнаженной перед высоким зеркалом, она выглядит удивительно.
Превосходно.
Всхлипывает и подается навстречу моим прикосновениям, откровенно трется о жестковатую ткань спортивных брюк, будто сама желает их с меня содрать. Нет уж, дорогая, хорошенького понемножку, и ты прекрасно знаешь, зачем явилась ко мне сегодня.
– Ты дрожишь, – шепчу я ей на ухо, прежде чем перекатить между пальцами тонкий и длинный нож. Один из моих любимых – кажется, с ним мы познакомились еще во времена учебы. Оружие, достойное моей музы. – Неужели ты передумала от него избавляться?
Ванда боязливо качает головой и зажмуривается, будто ждет – я вгоню этот нож прямо в ее отчаянно стучащее сердце. Если бы ты только знала, милая, как дорого мне твое маленькое сердечко. И скоро узнаешь, раз уж до сих пор не поняла, что оно бьется только для меня.
Не для крысы Уилсона, который позволил себе издеваться над тобой. Не для распускающего глупые слухи Тейлора, что ходит за тобой по пятам. И даже не для тебя самой, моя милая муза.
Только для меня.
Она дергается и прижимается ко мне еще теснее, стоит коснуться лезвием бархатистой кожи. Провести вдоль длинного косого шрама, не надавливая. Дрожь ее усиливается, и я буквально слышу, как сбивается и без того лишенное всякого ритма дыхание. Но Ванда не плачет и не пытается кричать, Ванда понимает: все это делается ради ее же блага.
И это выгодно отличает ее от десятка пустышек, с которыми я работал раньше. Вот почему ни одна из них не удостоилась стать моей музой, вот почему ни одна из них не сумела выбраться из моей хватки живой. Их хотелось просто трахнуть и прикончить, выбросить, как использованный и бесполезный товар. Как книгу, что не оправдала ожиданий.
Но дорогая Ванда – особенный том в моей коллекции. Звезда.
И все-таки по ее щекам сбегают блестящие слезинки. Я смахиваю их свободной рукой и чуть приподнимаю лицо Ванды за подбородок. Посмотри на себя, дорогая, как ты прекрасна: это искаженное принятие в твоих огромных глазах, тонкие выступающие ключицы и темнеющие на небольшой груди ореолы сосков. К сожалению, милая муза не в состоянии прочесть мои мысли, но ей это и ни к чему.
Я уверен, что она все понимает по взгляду. Хочу стереть этот уродливый шрам с ее идеального тела, хочу увидеть, как искажается от удовольствия ее чудесное лицо и как она стонет сквозь кляп в попытках произнести мое имя.
Кровь приливает к низу живота, и в штанах становится тесно, но торопиться сегодня – все равно что испортить себе все удовольствие. Я обхожу Ванду и опускаюсь перед ней на колени, позволив ей еще раз взглянуть на меня сверху вниз.
– И как тебе вид, дорогая? – улыбаюсь я, касаясь пальцами ее дрожащих бедер. Подношу нож к основанию шрама и поднимаю на нее глаза. – Запомни его, потому что другого шанса может и не быть.
Но она, послушно кивнув, плотно прикрывает глаза и задерживает дыхание. Плохая, плохая девочка, сколько еще учить тебя хорошим манерам? Ты должна смотреть, когда я творю, а не стыдливо жмуриться и делать вид, будто тебе не по душе мое желание. Ты же прекрасно знаешь, насколько я хочу тебя, Ванда. Скольким я готов пожертвовать только ради того, чтобы ты принадлежала мне.
Всем, кроме своего маленького прикрытия.
Лезвие скользит ровно по линии шрама, и Ванда тихо скулит, едва на коже проступает кровь. Дрожит все сильнее и дергает руками, натягивая веревки, и стонет – но вовсе не имя. Дорогая Ванда стонет и мечется от боли, пока я стараюсь стереть всю грязь с ее прелестного тела. Всю ту погань, что оставил ей в наследство проклятый Питер Уилсон.
– Не дергайся, – произношу я строгим, почти профессорским тоном, какой Ванда привыкла слышать на лекциях. – Иначе он никуда не денется.
Моя милая муза шевелит губами, старается избавиться от кляпа, но выходит у нее из рук вон плохо. Давай же, дорогая, если к концу вечера ты сможешь сказать мне хоть слово, я обещаю подарить тебе нечто особенное. Но знать об этом Ванде вовсе не обязательно.
Одним движением за другим я вывожу на ее белоснежной коже замысловатый узор: косой шрам от пореза превращается в длинную иглу, а вокруг нее вырастают крылья навсегда застывшей в одном положении бабочки. Выступившая кровь здорово портит картину, заставляя меня на мгновение скривить губы в недовольстве. Лишь на короткое мгновение.
Нож летит в сторону, звякнув о паркетный пол, а я касаюсь тонких ран на животе Ванды языком. Ее кровь слаще меда и пьянит ничуть не хуже алкоголя – знакомый металлический привкус смешивается со вкусом кожи моей милой музы, и едва не сводит меня с ума.
Именно такой она и должна быть. Именно такой я ее хочу.
– Больно, – кое-как хрипит Ванда, все-таки сдвинув кляп в сторону. Способная девочка.
– И тебе нравится, – усмехаюсь я криво, языком собирая с губ последние капли крови.
– Нет, – упрямо шепчет она, дергая руками и морщась от боли. – Я просто... Черт. Я просто не хочу, чтобы ты меня прикончил.
– Проблема в том, моя дорогая Ванда, – улыбаюсь я и опускаю руку ниже, касаюсь ее влажной киски и легко проскальзываю внутрь сначала одним пальцем, а потом и двумя, – что ты просто меня хочешь.
Милая муза запрокидывает голову и старается сжать бедра, не позволить мне трахнуть ее хотя бы так, но все бесполезно. Свободной рукой обхватив ее за бедра, я добавляю третий палец, и с ее губ наконец срывается правильный стон. Стон удовольствия, от которого у меня самого сводит в паху.
Нет. Слишком рано. Она не заслужила.
– Посмотри на себя, – шепчу я, прикусывая израненную кожу у нее на животе. – Ты сходишь с ума, милая. И вовсе не от страха.
Ванда приоткрывает один глаз и все-таки расслабляется, разводит ноги чуть шире и шумно дышит через рот. Сама старается двигать бедрами навстречу моей руке и извивается на закрепленных на потолке веревках так, что еще немного, и те оборвутся, а вслед за ними полетит вниз еще и отделанная под старину здоровенная люстра.
Правильно, дорогая, старайся. Покажи мне, насколько ты другая. Насколько ты моя.
– Я не... – Но отрицание тонет в протяжном стоне, и Ванда крепко сводит бедра и дрожит уже от удовольствия, прикрыв глаза. – Я...
– Ты создана для меня, Ванда, – произношу я ей на ухо, когда поднимаюсь на ноги и провожу пальцами по туго натянувшимся веревкам. – Просто признай это.
Однако моя милая муза слишком упряма, чтобы признать очевидное: она настолько уверена, что ненавидит меня всей душой, что сама не замечает, как начинает боготворить. Я спас ее, а она ответила мне тем же, пусть до сих пор этого и не поняла.
– Я ведь все равно тебя заставлю, и ты это знаешь.
Гордая и уязвленная, муза отказывается со мной говорить, но покорно ждет, пока я развяжу веревки и обработаю порезы у нее на животе. Сидит на моей кровати, стыдливо прикрыв грудь руками, и избегает даже короткого взгляда в глаза. Неужели ты так боишься, милая? Я готов подарить тебе весь мир в обмен на сущий пустяк. На твою чудесную жизнь.
– Жжется, – говорит она, поморщившись, когда я провожу смоченным антисептиком ватным диском по свежим порезам. – И я сама справлюсь, просто выпусти меня отсюда.
– О нет, дорогая, – качаю я головой в ответ. – Ты пришла ко мне сама, и просто так ты отсюда не выйдешь. Считай, что сегодня ты на отработке. А твои успехи на истории литературы, увы, оставляют желать лучшего.
Не могу сдержать смех, когда Ванда прикрывает ладонями лицо и забирается с ногами на кровать, словно хочет спрятаться под одеялом. И все-таки никуда не убегает, не пытается от меня отбиться, как в первые недели. Муза привыкает ко мне, как и любое произведение искусства – к своему создателю.
И я создам Ванду Уильямс заново. Такой, какой сам захочу.