Синие бабочки

Муза

Единственный бал, если это можно так назвать, на котором мне довелось побывать в своей недолгой жизни, – школьный выпускной, где Ларсон чуть не испортил мое единственное платье и здорово испоганил весь вечер. Не так сильно, как мертвый отчим на диване в гостиной, но все же. Поэтому новость о традиции академии Белмор проводить рождественский бал меня совсем не обрадовала.
– Зачем? – со стоном спросила я у Микаэлы в тот день. Заглянула в платяной шкаф, чтобы увидеть три одинаковых формы.
– Сблизить студентов и дать шанс расслабиться. – Она лишь пожала плечами и вернулась к раскиданным по кровати цветастым картам. – Да и нечасто академия для нас что-то устраивает. Так что рождественский бал и ужин – не худшая традиция. Скажи спасибо, что у нас не выбирают весеннюю и осеннюю королеву или вроде того. Ну вот, карты снова легли не так, как я рассчитывала. Слушай, у тебя никто не собирался предпринять отчаянный шаг?
О да, это была я. В тот день это точно была я, но говорить об этом соседке не стала, только съежилась при мысли, что платья у меня нет и в лучшем случае придется появиться на балу в форме. Тогда я уже представляла исказившиеся от смеха лица Джессики Купер и Генри Тейлора, очередную порцию обидных комментариев и никакого сближения. Отношения с ребятами у меня так и не сложились, только вот с Микаэлой и подружилась.
Рид не считается, он просто чокнутый. И именно Рид прислал мне платье и пару дурацких сообщений за несколько дней до бала, только благодаря ему я и стою сейчас посреди пышно украшенного зала – я даже не знала, что в академии такой есть! Он примыкает к выходу в сад, и с одной стороны это огромное помещение с высоченными потолками и колоннами, на которых тут и там мелькают гирлянды из остролиста и лампочки, а с другой – длинная терраса с живыми цветами и здоровенной елкой, увешанной золотыми и красными шарами. Не хватает только большого банта на верхушке. Его место занимает золотистый герб академии.
По залу льется музыка – в основном инструментальные версии классических рождественских гимнов, – а в центре зала выделена целая зона для танцев. Студенты давно поделились на парочки и кружатся по натертому до блеска паркету, пока я стою в стороне и медленно потягиваю пунш из высокого бокала. Замечаю в толпе рыжую макушку Микаэлы рядом с каким-то незнакомым парнем, то и дело вижу чуть поодаль преподавателей, но Рида среди них нет.
К счастью.
Я одергиваю подол длинного серебристого платья с зелеными вставками и нервно сглатываю. Не знаю даже, как себя чувствовать – одной из самых красивых девушек в зале или круглой дурой. Платье явно дорогое, одна только отделка камнями чего стоит, а вот я ему едва ли соответствую. Да, волосы я уложила, и сегодня они плавной волной спадают на правое плечо, даже накрасилась как подобает, но все равно. Я не какая-нибудь богатая девочка, чтобы щеголять в таком виде на званом вечере, а всего лишь везучая студентка на гранте. Впрочем, везением это назвать сложно.
На деле я та еще неудачница, у которой поехала крыша. Кто в здравом уме поддался бы Риду и его извращенному понятию о привязанности? Никто. И я до сих пор пытаюсь врать себе, что не поддалась, хотя в глубине души прекрасно знаю: от этого уже не избавиться, и платье – просто очередное тому доказательство. Зачем, интересно, тратить столько денег на девушку, если рано или поздно от нее избавишься? Не убьет, так бросит, так ведь?
Обреченно вздохнув, я опрокидываю пунш залпом и стараюсь забиться поглубже в угол зала, чтобы никто не заметил меня из тени. Раз уж присутствие на балу – обязанность всех студентов, я не против тут постоять. А танцевать и делать вид, что я в восторге от вечера, меня никто не заставит, пусть хоть сам ректор Стилтон приходит и умоляет подарить танец какому-нибудь первокурснику.
Но вместо ректора ко мне подходит Генри Тейлор. Короткие волосы аккуратно уложены назад, темно-синий костюм сидит как влитой, а на губах играет довольная улыбка. Только улыбка эта сползает в ту же секунду, когда Генри подходит достаточно близко, чтобы разглядеть меня в царящем вокруг легком полумраке. Он смеряет надменным взглядом дорогое платье, вскидывает брови и не находит ничего умнее, чем ляпнуть откровенную глупость:
– Я-то думал найти здесь кого-нибудь симпатичного, а это всего лишь ты, Уильямс. Тебя симпатичнее не сделает даже дорогое платье.
Но ты же все-таки подошел, придурок, значит, на платье и купился. Но говорить об этом вслух я не собираюсь, да и отвечать ему – тоже. Вступать в перепалку с Генри себе дороже, иначе уже в следующее мгновение подтянутся его дружки, а следом за ними старосты, наши любимые блюстители закона и порядка. Уверена, даже в компании преподавателей они чувствуют себя самыми важными в зале.
Музыка становится громче, кто-то в толпе танцующих взрывается криками радости, но я не могу рассмотреть, что там происходит. Что-то, на что я не особо-то хочу смотреть. Интересно, можно сбежать пораньше, пока сюда не заявился Рид и не начал свою грязную игру? Как же хорошо, что я не взяла с собой телефон. Наверняка сообщений там уже больше десятка.
– Язык проглотила? – фыркает Генри, напоминая о себе. – Правильно, Уильямс, лучше и дальше делай вид, что тебя не существует.
И он уходит, посмеиваясь. Глупые придирки давно меня не задевают, и пока Тейлор держит рот на замке и не распускает обо мне грязные слухи, подначивая других, пусть болтает что хочет. Сделать мне больно он уж точно не в состоянии. Да и на что еще он способен? В сотый раз повторить, что я сплю с Ридом? Об этом уже не говорит разве что ленивый, и тем обиднее, что между нами была всего пара диких поцелуев, а все остальное... Вспоминать об остальном я себе запрещаю, даже когда вижу, какими голодными и горящими глазами он на меня смотрит.
Такими, что внизу живота все сводит от возбуждения. Боже, как я до этого докатилась? И я беру с небольшого столика, застеленного красной скатертью, еще один стакан холодного пунша. Сладковато-пряный вкус оседает на языке и хоть немного да успокаивает.
Просто не думай о нем, вот и все. Неужели так сложно?
Сложно, очень сложно. И с каждым днем становится все хуже: его зеленые глаза преследуют меня не только наяву, но и во снах. И чем дольше все это длится, тем сложнее перестать думать о нем как о проклятом сумасшедшем. Он ненормальный, и это сводит с ума.
Из плена собственных мыслей меня вырывает незнакомый мужской голос:
– Позволь пригласить тебя на танец?
Когда я поднимаю взгляд, то вижу перед собой старшекурсника в бутылочно-зеленом костюме и затейливо повязанной бабочке. Кажется, мы раньше не пересекались в стенах академии – я не видела его ни в компании старост, ни рядом с Генри Тейлором и его братом. С чего бы ему приглашать меня на танец?
– Я не танцую, – хмыкаю я, покачивая стаканом в руке. – Настроения нет.
– Аппетит приходит во время еды, – улыбается он и протягивает мне ладонь.
Вот и шел бы тогда к фуршетному столу, но нет, топчется вокруг меня и явно чего-то ждет. Смотрит еще так пристально, словно надеется загипнотизировать и заставить принять его руку. Впрочем, стоять в углу и вариться в адском котле мыслей о Риде немногим лучше танцев черт знает с кем. Я же ничего не теряю, правда? Немного отвлекусь, отработаю программу максимум для академии и с чистой совестью вернусь к себе.
Ложиться спать раньше полуночи в Рождество – единственная традиция, которую я забрала с собой из Рокфорда.
– Только один танец, – предупреждаю я, когда принимаю руку парня. – И скажи хоть, как тебя зовут.
– Майкл. Мы иногда пересекаемся перед твоими элективами по истории литературы, но обычно ты настолько задумчивая, что ничего вокруг не замечаешь.
Перед элективами по истории литературы я могу думать только об одном: как бы не поддаться Риду и не наделать глупостей. Кроме меня на дополнительные к нему никто не записан, и еще ни разу он не пытался научить меня чему-то полезному. Профессор Эллиот предпочитает говорить со мной о чем угодно, кроме литературы: о моем прошлом, о крови и о том, в каком восторге он от моих темных глаз. А иногда просто затыкает мне рот.
Боже. К лицу приливает кровь, и я закусываю нижнюю губу, чтобы немного успокоиться. Ноги подрагивают, кажется, еще немного, и оступлюсь – сломаю каблук или проедусь лицом по паркету, а то и оба варианта сразу. То еще будет зрелище.
– Попробуй не думать, если впереди два часа с профессором Эллиотом, – нервно усмехаюсь я, когда мы пробираемся сквозь толпу танцующих студентов.
Майкл кладет ладонь мне на плечо и ведет в спокойном классическом вальсе. Его карие глаза поблескивают в ярком свете стилизованных под канделябры люстр и обмотанных вокруг колонн гирлянд. И что-то с его взглядом не так. Слишком он холодный и мрачный для человека, который подмечал, что перед элективами я не в меру задумчивая.
– Я думал, вы оба проводите это время с пользой, – хмыкает он и кладет вторую руку мне на талию. – Про вас уже давно слухи ходят.
– Не верь всему, о чем болтают в академии.
– Но ты точно ходишь у него в любимчиках, Ванда. Не отрицай. А профессор Эллиот не из тех, кто выделяет студентов за красивые глаза. Как ты это сделала, если не через постель, м?
Вот оно что. Я поджимаю губы и перекладываю его ладонь обратно на плечо, хотя больше всего хочется плюнуть ему в лицо и сбежать. Но вокруг нас слишком много ребят, да и устраивать сцену на всю академию не хочется: тогда обо мне пойдут и другие слухи. Ванда Уильямс – главная скандалистка Белмора, сердцеедка и просто дрянь. Плавали, знаем.
– Только ради этого меня пригласил? – спрашиваю я кисло, но достаточно тихо, чтобы не привлекать к нам лишнего внимания. Пусть со стороны выглядит как простой шепот. Мало ли, о чем шепчутся парочки на балу? – Тогда ты зря потратил время, Майкл.
И в это же мгновение в толпе мелькают до боли знакомые зеленые глаза и светлые волосы. Мы с Ридом встречаемся взглядами, и его не сулит мне ничего хорошего. Потемневший и озлобленный, он смотрит на меня как на загнанную в угол мышь, которая повелась на бесплатный сыр. Поджимает бледные губы и многозначительно качает головой. Но не успеваю я толком рассмотреть его, как Майкл разворачивает меня к себе.
– Не отвлекайся, когда мы разговариваем, хорошо?
– Катись ко всем чертям! – бросаю я куда громче, чем планировала, и выпутываюсь из его цепких объятий.
Я обещала ему всего один танец и не говорила, сколько он продлится. Будем считать, что пары кругов вальса вполне достаточно, тем более что Майкл явно не танцевать собирался. Его подговорил либо Генри, либо кто-нибудь из его дружков, и остается только надеяться, что все это не ради того, чтобы позлить Рида и тем самым насолить мне.
Потому что злить Рида – все равно что совать голову в пасть голодному крокодилу. Откусит и не заметит даже.
Кстати о Риде. Я оборачиваюсь, но его уже не видно среди учеников: ни небрежно уложенных платиновых волос, ни сидящего с иголочки бежевого костюма и темно-зеленого шарфа, который я успела заметить. Как сквозь землю провалился. Однако он точно видел наш танец. Может быть, даже как я нашептывала Майклу гадости. Черт.
Лавируя между кружащимися в танце студентами академии Белмор, я двигаюсь в сторону террасы. В сторону преподавательского стола, расположенного неподалеку от фуршетного, даже не смотрю. Что-то подсказывает мне, что сейчас на глаза Риду лучше не попадаться, иначе все кончится по-настоящему плохо. Но я уже говорила, что я та еще неудачница, правда? Потому что уже спустя мгновение мрачная тень Рида вырастает позади.
Я кожей чувствую, как он прожигает взглядом мою обнаженную спину, и буквально вижу зависший над моей головой топор палача. Его мрачную ауру, должно быть, ощущает каждый в зале.
– Далеко собрались, мисс Уильямс? – В голосе его звучат стальные нотки, он едва заметно вибрирует от раздражения, но я уже научилась распознавать эмоции этого жуткого человека.
И сейчас Рид вне себя, просто хорошо это скрывает.
– Проветриться, – с трудом выдавливаю я в ответ. Дыхание на мгновение останавливается, а вместе с ним и мое сердце. Кажется, еще секунда, и я попросту исчезну, еще и порадовавшись, что так легко отделалась. Обязательно было соглашаться на чертов танец? Лучше бы и дальше в углу стояла.
– Я вас провожу. В саду сейчас как раз никого нет.
Не удивительно, что ребята болтают о нашей связи. На нас с Ридом смотрит добрая половина зала, а ему будто бы все равно – он бесцеремонно подталкивает меня к высоким стеклянным дверям, и уже спустя пару мгновений мы выходим на свежий воздух. И пусть зимы в Калифорнии теплые, мне все равно зябко в одном платье.
Если бы не мысль о том, что моя жизнь может оборваться прямо здесь и сейчас, я бы сказала, что в саду красиво. За спиной сверкают и переливаются разноцветными огнями окна, дорожка у входа припорошена искусственным снегом, а вокруг цветут ярко-красные цветы и склонили головы густые деревья. Настоящий чудесный сад, не хватает только пары скамеек или беседки. А нет, вон они, виднеются чуть поодаль, в тени очередного дерева.
Нормальные девушки выходят в сад, чтобы насладиться красотой или избранником. Вот Микаэла и ее друг-старшекурсник наверняка вышли бы сюда целоваться. А я? А я гадаю, нет ли у Рида ножа в кармане.
И чем дольше мы шагаем вперед по выложенной камнем узкой дорожке, ведущей в сторону парка, тем ярче ощущение, будто я иду на эшафот. Еще несколько минут, и положу голову на плаху, доверившись своему мрачному палачу. Потому что именно на него Рид и похож сейчас, когда специально держится у меня за спиной и позволяет слышать его тяжелое дыхание. Бежать некуда. Прятаться – тоже.
Да и если я побегу, он все равно меня догонит.
– Скажи мне, дорогая Ванда, – вкрадчиво произносит он, когда мы отходим достаточно далеко от террасы и сворачиваем под тень густой плакучей ивы, – с каких пор тебе нравятся чужие прикосновения?
– Ни с каких. – Я стараюсь, чтобы голос звучал смело и дерзко, но выходит у меня с горем пополам. – Просто хотела немного отвлечься и вернуться к себе. Мне, знаешь ли, даром этот бал не нужен, но ректор требовал присутствия всех студентов.
Немного подумав, я добавляю еще одну фразу, которую явно стоило держать в себе:
– И он наверняка видел, как ты ушел вместе со мной. Так что если решишь меня прикончить, то он сумеет сложить два и два.
Несколько долгих мгновений кажется, будто глупость сошла мне с рук, но в том-то и дело, что всего лишь кажется. Одним резким движением Рид хватает меня за горло и буквально впечатывает в ствол дерева. Ребристая кора неприятно впивается в кожу, а дышать становится практически невозможно. Я вцепляюсь ногтями в его ладонь, стараюсь поцарапать, но ни один мускул на его лице даже не дергается. И отпускать меня Рид не торопится, только криво ухмыляется, а губы его мелко подрагивают от злости.
– Сколько раз повторять, что я не собираюсь тебя убивать, моя милая муза? – шепчет он мне в губы, свободной рукой проводя по щеке. – Но и касаться тебя кому попало я тоже не позволю. Ты должна запомнить, Ванда, что принадлежишь мне, даже если сама еще этого не поняла.
Я стараюсь вдохнуть хоть немного воздуха, чувствую, как начинают гореть легкие, но внизу живота зарождается знакомое тепло. Возбуждение короткой волной пробегает по телу, покалывает кожу. Не верю, что меня заводят такие отвратительные вещи. Не после всего, что мне пришлось пережить. Но горячее дыхание Рида и терпкий аромат его парфюма медленно сводят с ума.
Может быть, танец с Майклом того и стоил. Если Рид не покончит со мной сегодня, то в следующий раз я точно приду к нему сама, как он и предсказывал. Потому что не думать о нем, не представлять его кем-то большим, чем слетевшим с катушек профессором, становится все сложнее.
За эти несколько месяцев он надежно привязал меня к себе, и разорвать эту связь так просто не выйдет. В конце концов, я должна быть благодарна своему спасителю, так ведь? Он сам говорил об этом.
– Я... – С губ срывается лишь один звук, и я захожусь в коротком кашле. Еще немного, и Рид и впрямь меня задушит.
Но как только эта мысль приходит мне в голову, он ослабляет хватку и позволяет вдохнуть прохладный ночной воздух – в нем смешались запахи цветов, свежести и духов Рида. А еще запах его злости, яркими искрами проступающей на дне зеленых глаз.
– Я и не позволяла, – хриплю я, глядя прямо на него. – Не то чтобы у меня был выбор.
– Выбор есть всегда, милая, – ухмыляется он вновь, и ухмылка эта – все равно что подписанный приговор. – И ты немного ошиблась. Но не переживай, я научу тебя делать правильный выбор в любой ситуации. Сегодня, дорогая Ванда, тебе придется научиться слушаться меня, даже когда твой проклятый телефон остается в комнате.
Заметил, значит. Не представляю, сколько сообщений оставил мне Рид за те полтора часа, что я провела на балу, но наверняка много. И как бесился, когда не получил ответа ни на одно из них. Потом заявился на бал, а я кружусь в танце с противным старшекурсником, которому до жути хотелось заехать по лицу. Та еще картина, должно быть.
Но какого черта я вообще к нему прислушиваюсь? Он не хозяин моей жизни, чтобы решать, с кем и когда мне общаться, кому ко мне прикасаться и кому на меня смотреть. Так я думаю. А потом Рид сверкает глазами и отпускает меня: смотрит сверху вниз, почти с любовью обматывая вокруг моей шеи зеленый кашемировый шарф. Тепло обволакивает кожу, и на короткое мгновение мне становится уютно.
Неужели чудовище умеет быть романтичным? И Рид, будто желая уверить меня в этом, склоняется и касается моих губ своими: целует глубоко и горячо, но с удивительной осторожностью и мягкостью. Боже, кажется, я сейчас растаю. И так оно и случается. Я прикрываю глаза и позволяю себе ответить на поцелуй, напрочь забыв, что в раскинувшийся на территории академии сад может заглянуть кто угодно – от студентов до преподавателей, и тогда о нас с Ридом пойдут не только слухи.
Но какая разница? Сейчас мне абсолютно наплевать.
А потом волшебство рушится, как и моя вера в рождественское чудо. Чудовище остается чудовищем, даже если притворяется человеком минуту-другую.
Рид с силой давит мне на макушку и заставляет опуститься перед ним на колени прямо в дорогущем платье. Ноги упираются во влажную от прохлады землю, на ткани наверняка останутся пятна, но взгляд моего чудовища буквально кричит о том, что будет только хуже, если я не послушаюсь. А я прекрасно знаю, на что он способен.
– Чудесно смотришься, – произносит он с явной издевкой, когда проводит пальцем по моим подкрашенным губам. Липкий блеск размазывается по лицу. – Но всегда можно лучше.
И тогда Рид сильнее затягивает шарф, заставляя меня вновь содрогнуться от недостатка воздуха и чертовски раздражающего возбуждения. Мне никогда не нравилась подобная дрянь. Никогда до поступления в академию Белмор. Никогда до знакомства с Ридом Эллиотом. Подобная дрянь не нравилась той Ванде, что осталась далеко в прошлом, в небольшом Рокфорде, где слова нельзя было сказать, чтобы об этом не узнали соседи, а катастрофу у себя под носом не видел никто.
– Будь умницей, дорогая. – Рид кивает мне и притягивает к себе поближе, вынуждая уткнуться носом в его пах. Напряжение чувствуется и сквозь плотную ткань брюк. Ублюдок. – Не заставляй меня ждать.
С каждой секундой промедления шарф на шее затягивается все туже, и в конце концов я дрожащими пальцами тянусь к ширинке на брюках Рида. Боже, я обещала себе убежать от этого, а не дрожать перед очередным уродом то ли в страхе, то ли в предвкушении. Но у меня нет выбора, так? Я до сих пор не знаю, прихватил ли Рид с собой нож. И лучше отсосать ему под раскидистой ивой, чем лежать под ней хладным трупом.
Это просто оправдания, Ванда, и ты это знаешь. Тебе нравится. Ты больна.
Я больна, и вместо того, чтобы лечиться, с трудом дышу и стягиваю вниз нижнее белье Рида. Твою мать. Обязательно быть таким красивым везде, тварь? В горле встает ком, стоит только представить его член во рту. В лучшем случае я просто задохнусь, в худшем он разорвет мне глотку, но в рот мне он уж точно не поместится. Так я и замираю, не решаясь сделать хоть что-нибудь, и в этом моя главная ошибка.
Рид Эллиот не привык ждать. Рид Эллиот ненавидит, когда ему не подчиняются. Рид Эллиот уверен, что мой рот буквально создан для его члена.
Не дожидаясь, когда я наберусь смелости или попытаюсь сбежать, он толкается вперед и буквально заполняет меня собой. Нет времени ни вдохнуть, ни прокашляться – Рид не собирается останавливаться, и его солоноватый привкус мгновенно оседает на языке. Я упираюсь ладонями в его бедра, пытаюсь немного отодвинуться, но все без толку. Ощущения сменяют друг друга так быстро, что я не успеваю адаптироваться: вот головка упирается мне в горло, а вот я почти свободна и могу дышать. Все повторяется вновь и вновь, пока я наконец не привыкаю и не ловлю его темп.
Боже, до чего же он хорош. Мне должно быть противно, а я наслаждаюсь этим откровенным унижением. До чего ты докатилась, Ванда?
– Смотри на меня, дорогая, – командует Рид, и у меня уже не возникает мысли ослушаться. Я поднимаю глаза и ловлю взгляд его потемневших от наслаждения зеленых глаз. – И не вздумай отвернуться.
Но я и не думаю. Даже когда шарф на шее затягивается еще туже, а воздуха откровенно не хватает. В голове снова и снова звучит бархатистый голос Рида: «Тебе придется научиться слушаться». И как, я научилась? Ответом на мой вопрос становится очередной толчок и туго затянувшийся внизу живота узел возбуждения.
Черт. Черт. Черт.
– Молодец, милая.
И с этими словами он кончает мне в рот, будто нет в этом ничего грязного, будто так и должно быть. На вкус Рид Эллиот именно такой, каким я его представляла: солоноватый, горький и лишь самую малость сладковатый. Поганое чудовище. Больной ублюдок.
Но я проглатываю все без остатка. Почти.
– Кто имеет право касаться тебя, дорогая Ванда? – спрашивает Рид вполголоса и стирает с моих губ остатки семени. Улыбается довольно, как нашкодивший кот, но я-то знаю, что он никакой не кот. Он – паук, и я застряла глубоко в его сетях.
Если отвечу, он решит, что я сломалась. Сдалась и больше не желаю бороться. Если я отвечу, он...
Он и так уже все знает. Рукой я невольно тянусь к животу, где только недавно затянулись раны. Да, Рид был прав: я действительно его хочу, даже если мозг отказывается мириться с этой идиотской мыслью.
– Ты, – с трудом выдыхаю я, потому что кашемировый шарф так никуда и не исчез.
– Вот видишь, ты умеешь быть хорошей девочкой, когда захочешь.
Только теперь он одевается и застегивает брюки, стягивает с меня шарф и как ни в чем не бывало завязывает его на шее. Помогает мне подняться и отряхивает грязное платье, кривя губы так, будто это не из-за него ткань безвозвратно испорчена. Впрочем, жаловаться не собираюсь – Рид сам заплатил за это платье и может делать с ним что хочет. Пусть хоть обратно забирает.
– Нас могли увидеть, – говорю я, не придумав ничего лучше. Обернувшись через плечо, замечаю лишь пустынную каменную дорожку и клумбы. Шум бала, который сейчас наверняка в самом разгаре, доносится до нас словно издалека. Едва ли кто-то забрался бы так глубоко, решив уединиться на террасе.
– Вряд ли, моя милая муза, – шепчет он, склонившись к моему уху. – Такой тебя могу видеть только я.
– Поехавший, – бормочу я, качая головой. Если он поехавший, то кто тогда я? Настоящая сумасшедшая? Извращенка? Просто дура?
Что-то мне подсказывает, что последний вариант правильный.
– Если тебе так нравится, – усмехается Рид и кивает в сторону стелющейся вперед каменной дорожки. – Пойдем, я провожу тебя до вашего общежития. Вряд ли ты захочешь вернуться на бал в таком виде.
Да. Вряд ли я вообще захочу показаться на людях после всего, что сегодня произошло. Но думать об этом уже слишком поздно.
Муза
Что я делаю? И зачем? Шаги гулким эхом отдаются в опустевшем коридоре второго этажа, колени мелко подрагивают, а в голове бьется всего одна мысль: еще не поздно повернуть назад и сделать вид, что я никогда не хотела ходить на электив по истории литературы. Но глубоко в душе я знаю, что пути назад давно нет. Я отрезала его себе еще в ту ночь, когда заявилась в комнату к Риду и позволила ему творить с моим телом что угодно.
И чудовище не сделало ровным счетом ничего, лишь стерло с моей кожи следы отвратительных прикосновений отчима. Рид заклеймил меня своей, ухмыльнулся, как умеет только он, и отпустил. Он же играет со мной, правда? Да. Дергает за нити паутины, то притягивая меня к себе, то отталкивая, но отказывается сожрать и положить конец нашей игре. Тогда это придется сделать мне. Я крепче прижимаю к плечу ремень сумки, зная, что та мне даже не понадобится.
В конце концов, мы все равно никогда не занимались литературой на занятиях.
Остановившись перед высокой дверью из красного дерева, я неуверенно заношу руку и стучу ровно три раза. Вот и все, впереди полтора часа гнетущей тишины и ощутимого напряжения, что пробегает всякий раз, стоит нам пересечься. И хорошо, если Рид не будет невзначай касаться меня и прожигать своими дьявольскими глазами. Светло-зелеными, как луга весной. Только впечатление это обманчивое. Его глаза зеленые, как абсент, и достаточно заглянуть в них один раз, чтобы тебя унесло.
Вот меня и унесло. Далеко и надолго, что уже не вернешься.
Замок щелкает, дверь приоткрывается, и я уверенно толкаю ее вперед и прохожу в аудиторию, не поднимая на Рида глаз. Боковым зрением все равно замечаю, что он сидит в кресле у себя за столом, чуть откинувшись на высокую спинку. На шее у него тот самый зеленый шарф. Черт бы его побрал.
Как и каждую пятницу, я сажусь за ближайший к кафедре стол и бросаю сумку рядом. Доставать ноутбук нет смысла, остается лишь смотреть на собственные бледные руки и нервно переплетать пальцы. Могу ли я?.. Несмело поднимаю взгляд на Рида и замираю, чуть приоткрыв губы. Он смотрит прямо на меня, приподняв уголки губ, и будто бы отлично знает, какая дрянь крутится у меня в голове.
Страх. Желание. Страх. Желание.
Хочется рвануть к нему и встряхнуть за плечи, а потом впиться в тонкие бледные губы и запустить пальцы в идеально уложенные светлые волосы. Или спрятаться в дальнем углу аудитории и сделать вид, что меня здесь нет. А может, позорно выбежать в коридор и вернуться в общежитие.
Но я не делаю ничего. Сижу и, кажется, забываю дышать. Сердце в груди – и то будто остановилось, перестав качать по организму кровь. И давящая тишина в аудитории не дает успокоиться, только усиливает нервозность и заставляет ерзать на стуле, покусывать губы и смотреть куда угодно, только не в глаза Риду Эллиоту. Как он это делает? Достаточно всего одного пристального взгляда, чтобы в голове начал стелиться туман и осталась единственная мысль: рядом с ним мне нравится гораздо больше, чем без него.
Как это вышло? Когда? Я не заметила, как бесконечные сообщения стали неотъемлемой частью моей жизни. Не почувствовала, как привязалась к его голосу и манерам, как привыкла к тому, что он постоянно следит за мной и знает о каждом моем движении. Даже к тому, как он смотрит на меня, когда думает, будто я не вижу. Странно. Тепло. Жадно. Жестоко. Так, как может смотреть только настоящее чудовище.
И этот взгляд превращает меня в бездумное желе. Внизу живота приятно покалывает, и собственное желание раздражает сильнее всего остального. Я должна ненавидеть его. Должна избегать его. Должна сопротивляться. Но я не хочу.
– Ты чудесно выглядишь, когда борешься сама с собой, дорогая Ванда, – произносит Рид с удивительной нежностью в голосе, а потом скалится. До чего же отвратительный человек. До чего привлекательный. – Но ты проиграешь.
Проваливай из моей головы, Рид. Отпусти меня. Я больше не могу.
Но вместо этого я хмурю брови и поджимаю губы, будто это хоть как-то поможет. Снова ерзаю на стуле и не знаю, что лучше сделать: гордо вздернуть нос и послать его к чертям или все-таки подняться из-за стола и подойти. Он же даже не делает вид, что собирается чему-то меня учить – проектор выключен, на маркерной доске ни слова, а на столе лежат лишь пара папок и длинная пластиковая указка. Хорош профессор.
Да, действительно хорош. Чего стоят высокие скулы и надменная манера изображать из себя последнюю сволочь. Боже, я потеряна для этого мира. Меня уже не спасти. Я опускаю голову и делаю вид, будто мне не хочется не то что отвечать Риду, но и смотреть на него.
Только он знает, что это не так. Видит. Чувствует.
Как хищник чует добычу за много миль, так и Рид чует мой страх, причудливо смешавшийся с желанием. И после проклятого рождественского бала стало только хуже: стоит немного отвлечься, и перед глазами всплывают приоткрытые в удовольствии губы Рида, вспоминается его тяжелое дыхание и солоноватый вкус у меня на губах. Его чертов член, упирающийся мне в глотку.
Жар между ног усиливается, и просто сжать бедра уже недостаточно, чтобы успокоиться. Витающий в воздухе аромат парфюма Рида ситуацию лишь усугубляет. Он пахнет как проклятый бог, хотя он в лучшем случае сойдет за дьявола, в худшем – за жнеца, готового в любой момент оборвать чью-то жизнь. Например, мою.
Да чтоб ты сам сдох, Рид Эллиот!
Я буквально вскакиваю с места и в несколько шагов преодолеваю расстояние до профессорского стола. Какая редкость – я смотрю на Рида сверху вниз, а он довольно ухмыляется, словно с самого начала так и планировал. Готова поспорить, он считал секунды до этого момента.
«Однажды ты сама придешь ко мне, дорогая Ванда».
И это уже далеко не первый раз, когда я прихожу к нему. Потому что без него уже не могу, как бы ни старалась. Черт. Я об этом пожалею, и не один раз, но сейчас я набираю полную грудь воздуха, хватаю Рида за воротник и наклоняюсь, чтобы крепко поцеловать в губы.
Кажется, только когда он по-хозяйски запускает пальцы мне в волосы и притягивает к себе, когда сминает мои губы своими, я чувствую себя по-настоящему живой. И плевать, если кому-то придет в голову заглянуть в аудиторию. Сейчас я не замечу и упавшего за окном метеорита, не то что подобную мелочь. Голова идет кругом, и я не понимаю, от волнения или от накрывающего меня нездорового возбуждения.
Он все-таки сломал меня. Нет, спас.
– Думаешь, у тебя получится меня смягчить? – шепчет Рид, разорвав наш поцелуй, и едва не касается ушной раковины губами. – Ты так отвратительно вела себя на рождественском балу, милая муза, что одним решительным поцелуем вину не искупить.
Не единожды я убеждалась, что чудовище остается чудовищем в любой ситуации, вот и ублюдское нутро Рида раз за разом лезет наружу. Только именно это мне в нем и нравится. Он отвратительный, жуткий и думает только о себе, но от меня этого не скрывает – с самого первого сообщения он только и делал, что показывал мне свою темную сторону. Убийцы. Слетевшего с катушек сталкера. Уверенного в своей победе любовника.
Даже если мы никогда не спали, что бы там ни болтали в академии. То, что произошло между нами в его комнате и в саду не считается. Глупое недоразумение, о котором я вспоминала полторы недели кряду, будучи не в состоянии уснуть и ворочаясь в постели с мыслями о Риде и его проклятом вкусе.
И вот он снова напоминает мне о том, насколько я беззащитна и уязвима рядом с ним. Насколько легко меня одолеть. Поднимается с кресла и одним движением разворачивает меня лицом к столу, прижимаясь ко мне всем телом. Я чувствую его тепло и легко разгоревшееся возбуждение – член упирается мне в задницу, но Рид, в отличие от меня, держит себя в руках. Как, черт побери, это у него выходит?
– Катись к чертям, – усмехаюсь я на выдохе, но быстро умолкаю, когда он заставляет меня наклониться: прижимает голову к столу, крепко ухватив меня за волосы. Сволочь.
– Мы ведь учились слушаться, Ванда, – тянет он и медленно, с явным удовольствием задирает мою длинную юбку. Скользит пальцами по бедрам, поддевает резинку на чулках, проводит вдоль кружева на нижнем белье и довольно смеется. Его низкий бархатистый смех сводит меня с ума. – Но тебе нравится быть плохой девочкой, правда?
– Нет, – отвечаю я быстрее, чем успеваю подавить собственное упрямство. Я должна была сказать «да». Пора перестать строить из себя недотрогу и признать, что у меня сносит крышу от одного взгляда на это чудовище, он ведь и так это чувствует. Всего один поцелуй и пара прикосновений, а белье уже намокло.
Тебе должно быть стыдно, Ванда.
Но мне не стыдно.
– Врать тоже придется отвыкнуть, милая.
И он стягивает белье вниз, второй рукой все так же прижимая меня к столу и не позволяя двигаться. Только я и не собираюсь. Прикрыв глаза от удовольствия, я даю свое молчаливое согласие на все: кажется, если Рид попытается провернуть со мной то же самое, что и в прошлый раз, возьмется за нож или достанет из стола веревки, я не стану сопротивляться. Однако у него другие планы. Совсем другие.
Я закусываю нижнюю губу, когда тепло его прикосновений исчезает. Длинная указка из гладкого пластика скользит у меня перед глазами и вскоре пропадает из виду, и я уже догадываюсь, что меня ждет. Догадываюсь даже до того, как над ухом вновь звучит голос Рида:
– Тебе понравилось танцевать с Майклом, Ванда? – Указка со свистом опускается на мою обнаженную задницу, и с губ срывается стон болезненного удовольствия. Боже. – Прикасаться к нему? Понравился его голодный взгляд, дорогая?
Каждый вопрос сопровождается новым ударом, и я едва не извиваюсь на столе в попытках держаться. Ноги слабеют, кожа на ягодицах горит от болезненных прикосновений, а в голове бьется одна-единственная мысль: только бы он не останавливался. Как, черт возьми, у него получается так на меня влиять? Я должна ненавидеть боль, бояться ее, но когда боль причиняет Рид... Кажется, будто он был создан для этого. Делать больно правильно умеет только он.
– Нет, – срывается с губ между приглушенными стонами.
– Молодец, милая, ты учишься говорить правду, – мурлычет Рид, и по голосу слышно, что он улыбается. Ухмыляется. Улыбаться чудовище попросту не умеет. – А выводить меня из себя? Признай, дорогая Ванда, в тот вечер ты была в восторге.
Хочется развернуться и послать его куда подальше, но он крепче прижимает меня к столу и еще раз шлепает по заднице указкой, срывая с губ новый стон. Урод. Гад. Тварь.
Пожалуйста, еще немного, чтобы я действительно сошла с ума от восторга.
Но он замирает, будто прочитав мои мысли. Проводит ладонью по раздраженной коже, вынуждает меня еще сильнее прикусить нижнюю губу и почувствовать знакомый привкус крови на языке.
Хватит. Еще. Нет, хватит.
Еще. Еще. Еще.
– Пошел ты, – ухмыляюсь я из последних сил. Пусть он снова выйдет из себя, пусть разозлится и вновь сделает мне больно.
– Послушание, Ванда, – шепчет Рид довольно и чуть отстраняется. – Ты должна слушаться, иначе у нас ничего не получится.
Я уверена, что за этими словами должен последовать еще один удар, но вместо этого Рид разводит мои бедра в стороны и бесцеремонно, без подготовки проталкивает внутрь указку. Боже. Мой. Из груди вырывается сдавленный выдох, я стараюсь покрепче свести бедра и выпутаться из цепкой хватки Рида, но он не позволяет мне даже шевельнуться.
– Будь хорошей девочкой, дорогая, – улыбается он, погружая указку глубже и шумно выдыхая. – И тогда, может быть, я дам тебе то, чего ты так хочешь. Думаешь, я не видел твоих горящих глаз, когда ты пришла? Ты сходишь с ума, моя милая муза, и не знаешь, куда себя деть. И знаешь, что сводит тебя с ума?
Ты, урод. Но я не могу произнести ни слова, только шумно дышу и подаюсь бедрами назад, чтобы получить хоть немного удовольствия. Но вместо члена Рида внутри меня скользит безличный кусок пластика, и стоит немного переборщить, и все кончится плачевно. И я не понимаю, какого черта это так меня заводит.
Рид ошибся, я уже сошла с ума.
– Я, милая, – произносит он, прежде чем прикусить мое ухо и вытащить указку целиком, а затем вновь толкнуть ее вперед.
Не знаю, какие точки внутри меня он задевает и как ему это удается, но в нижней части живота все туже затягивается узел возбуждения. Колени предательски дрожат, соски неприятно трутся о жесткую ткань блузки. Еще несколько мгновений, и я кончу. Нет, закончусь как человек, и останется лишь Ванда-животное, готовая на коленях молить Рида Эллиота о продолжении.
Пожалуйста, отдай мне всего себя. Сделай мне больно. Люби меня. Люби меня хотя бы так, как умеют чудовища. Болезненно. Жестоко. Физически.
Пожалуйста.
И когда до оргазма остается всего пара коротких движений, буквально несколько секунд, проклятая указка с грохотом валится на пол. Рид оставляет меня ни с чем, заставляет изнывать от боли и желания, скулить и извиваться в его руках. Разве я не была послушной сегодня? Разве я не заслужила немного любви? Но сил задать эти вопросы у меня нет.
– Вот так, дорогая Ванда, – произносит он совсем другим голосом, и я слышу шорох одежды позади. – Сегодня ты наконец чему-то научилась. Молодец.
Ладонью он крепче сжимает мои волосы и тянет назад, вынуждает запрокинуть голову и вновь заскулить от боли. Горячее дыхание обжигает шею, а жар его тела щекочет чувствительные бедра. Трахни меня, боже мой, я больше не выдержу, тварь. До чего же смешно, что в такие моменты мне вспоминается его дурацкое академическое прозвище.
Только мне совсем не до смеха.
Рид заполняет меня одним резким движением, и аудитория наполняется не только моими короткими стонами, но и его отяжелевшим дыханием. Наши бедра со шлепками бьются друг о друга, и остается лишь молиться, чтобы здесь все-таки не было камер. А если есть?.. Возбуждение новым импульсом пронзает тело, стоит только подумать, что за нами кто-нибудь наблюдает.
Смотри и завидуй, кем бы ты ни был. Однако с каждым новым движением Рида из головы вылетают всякие мысли – остаются лишь боль и чистое удовольствие, его жаркое дыхание над ухом и подступающий оргазм. Боже, да. Еще немного, и я сойду с ума по-настоящему.
После этого, должно быть, не жалко и умереть. Он ведь захочет меня убить, не так ли?
– Ты чудесна, моя милая муза, – выдыхает он мне на ухо с очередным толчком и сильнее тянет на себя за волосы.
В этот момент я, кажется, и умираю по-настоящему. Мир перед глазами взрывается ослепительной белой вспышкой, а тело слабеет и превращается в непослушное желе. Если бы не хватка Рида, я бы сползла на пол и осталась там лежать. Но он крепко держит меня за волосы и стискивает бедро свободной рукой. К вечеру там наверняка проступят синяки. Да и черт бы с ними.
– Просто чудесна.
Рид ускоряется и теряет ритм, стискивает мои бедра обеими ладонями и склоняется к шее, чтобы болезненно впиться в нее зубами прямо сквозь тонкую ткань блузки. Я выгибаюсь ему навстречу, прижимаясь щекой к гладкой поверхности стола, и у меня не остается сил даже на короткие стоны. Он выжал меня досуха. Уничтожил и собрал заново.
Все-таки спас, пусть ради этого и пришлось сломать. На губах проступает усталая улыбка.
У меня нет сил подняться и привести себя в порядок, даже когда Рид наконец отрывается от меня, как ни в чем не бывало вытирается салфеткой и застегивает брюки. Я могу лишь повернуть голову и смотреть, как он небрежно смахивает мелкие капельки пота со лба и сверкает дьявольскими зелеными глазами. Волосы немного растрепаны, на губах проступила кровь. Так ему, значит, тоже нравится ее вкус.
– Хоть на одном элективе ты чему-то научилась, Ванда, – усмехается он, не отрывая от меня взгляд. Классические брюки все еще топорщатся в районе паха. – Но нам придется как следует поработать над твоим поведением.
Рид кладет ладони на стол по обе стороны от меня и склоняется так низко, что наши губы едва не соприкасаются вновь.
– Ты должна запомнить, что никто, кроме меня, не может к тебе прикасаться. Ни Майкл, ни кто-либо еще. И если я хоть раз увижу рядом с тобой какого-нибудь идиота, ему придет конец, – говорит он серьезно, а я только и могу, что смотреть, как двигаются его соблазнительные губы. – Хочешь, чтобы в следующий раз я прислал тебе не только иглу, но и какой-нибудь кусочек твоего однокурсника?
– Ты больной, Рид. – Я качаю головой и одергиваю юбку, прикрывая обнаженное тело. – Я не...
– Я не шучу, милая муза. Ты принадлежишь мне, и я не позволю кому попало даже думать о тебе. – Он чувствительно кусает меня за ухо. – Запомни это как следует.
И я запомню. Потому что мне вовсе не хочется, чтобы ко мне прикасался кто-то другой. Уж точно не после того, как я добровольно отдалась Риду прямо в аудитории, прекрасно зная, чем это закончится. Теперь я не смогу от него избавиться, даже если очень захочу.
Может быть, рано или поздно он все-таки попытается меня прикончить. Может быть, я сама попытаюсь сделать ему больно. Может быть, но я уверена, что это стоит того.
Иногда красавицам нужно именно чудовище.
Муза
В женской душевой на втором этаже студенческого общежития сыро и густо пахнет цветочным гелем для душа. Разлившаяся на полу лужа поблескивает в холодном свете потолочных ламп, в ней отлично видны следы женских туфель – точно таких же, как у меня, только на пару размеров больше. Я с трудом перевожу взгляд чуть выше, замечаю за стеклом несколько пар одинаковой обуви, плотные форменные колготки и подолы юбок чуть ниже колена.
В голове стелется туман, мысли путаются и не сходятся одна с другой: казалось, еще мгновение назад я собиралась вернуться к себе, а теперь лежу на полу кабинки, словно так и надо. Какого черта? Вспоминаю холодный осенний воздух во дворе, как шла из учебного корпуса в общежитие, перепалку с Джессикой Купер и ее подружками в коридоре.
Точно.
Вот где все оборвалось: мы сцепились, слово за слово, а потом – пустота. Только запах геля для душа и приглушенные голоса неподалеку, но я ни слова не могу разобрать. Говорят девушки, но о чем, зачем и почему – для меня загадка. Боже, единственная загадка, какую я хотела бы разгадать в этой жизни: как спастись от Рида. Или как привязать его к себе так сильно, чтобы он и не подумал меня убивать. Так ведь поступают убийцы? И неважно, муза я для него или нет. В конце концов, на что еще может вдохновить муза свое беспощадное чудовище?
С губ срывается короткий смешок, вслед за ним – кашель, и разговоры неподалеку смолкают. Слышится стук каблуков по кафельному полу, легкий всплеск воды и десятки, а по ощущениям и вовсе сотни шагов. Я чуть приподнимаюсь, понимая, что заперта в одной из кабинок, – вокруг только разлитый гель для душа да светлая плитка с витиеватым узором. Хочу потянуться к двери и проверить, не заперта ли она, но та открывается гораздо раньше.
В проеме, освещенные со спин яркими лампами, стоят старшекурсницы во главе с Джессикой Купер. Ну конечно, куда еще могла повернуть моя жизнь, если не в эту сторону. Стоило лишь немного увериться в том, что чертова вселенная меня не ненавидит, а Рид пока не собирается убивать, как появились эти стервы. Удивительно, что в их компанию не затесался Генри Тейлор. Что, побоялся нарушить правила и заглянуть в женскую душевую?
– Очухалась? – с кривой усмешкой спрашивает девушка с заплетенными в плотную косу рыжими волосами. Она кажется младше других старшекурсниц, я никогда ее не видела и понятия не имею, как ее зовут. – Отлично.
– Выглядишь отвратительно, – качает головой Джессика и наклоняется ко мне, растянув губы в противной улыбке. – Как и положено псине, забывшей, где ее место. Помнишь, я как-то предупреждала, что не стоит лезть на мою территорию? Надеюсь, ты не возомнила, будто твои попытки выслужиться перед Эллиотом тебя спасут? Да он плевать на тебя хотел, даже если и правда трахает, как рассказывает Генри. Уверена, ты у него такая не одна.
От Джессики пахнет мятной жвачкой и приторными духами, ее светлые волосы маячат у меня перед глазами и не дают сосредоточиться на словах. Выслужиться перед Ридом? Я пыталась сбежать от него несколько месяцев, пока не запуталась, как муха в липкой паутине, а ей кажется, будто я перед ним выслуживаюсь? В памяти всплывает последний вечер, проведенный в кабинете по истории литературы: его сильные руки на моих бедрах, скрипящий под каждым новым движением профессорский стол, мои сбивчивые хриплые стоны. Может быть, немного и выслуживаюсь.
Когда он заставляет меня это делать.
– Ревнуешь? – смеюсь я в ответ и снова кашляю.
В горло будто битого стекла насыпали, а каждое произнесенное слово отдается болью в груди. Что, черт побери, произошло в коридоре? Как я оказалась в душевой? Ничего не помню.
– К тебе? – Джессика болезненно хватает меня за волосы и тянет наверх, презрительно кривится, а ее подружки посмеиваются у нее за спиной. – Еще чего не хватало. Просто хочу преподать тебе урок и показать, что переходить дорогу старостам – плохая идея. Это мы управляем академией, мы устанавливаем правила, и мы же можем их нарушать. Не профессора, которым плевать, что происходит в нашем общежитии, и уж тем более не выскочки с первого курса, которым забыли объяснить, как себя вести.
– И не мечтай, что когда-нибудь сможешь занять наше место, – подхватывает рыжая, перекатывая небольшой стеклянный флакон в руках. – Ты до конца первого курса-то не дотянешь.
Студентки у нее за спиной смеются еще громче, а Джессика Купер залепляет мне звонкую пощечину. Правую сторону лица пронзает боль, перед глазами вспыхивают и гаснут цветные пятна, а голова гудит еще сильнее. Не успеваю я вытянуть вперед руки и отмахнуться от Джессики, как за первым ударом следует второй, а потом и третий.
Она сильнее стискивает мои волосы и тянет вниз, вынуждая меня не сползти, а плюхнуться на пол и удариться затылком о кафель. Во рту чувствуется знакомый металлический привкус крови. Черт.
– Жалкая стерва, – шипит Джессика и бьет меня ногой в живот. – Тварь.
Я не успеваю даже дыхание перевести, а удары становятся все мощнее. Приходится сгруппироваться, едва не сложиться пополам и прикрыть голову руками, лишь бы как-то смягчить боль. Просыпается моя самая слабая, самая бесполезная часть – терпеливая Ванда. Боль можно перетерпеть, агрессию – переждать, а травму – пережить.
Джессика ничуть не страшнее отчима. И она уж точно не сумеет сделать мне больнее или напугать сильнее, чем Рид.
– И если ты хоть слово скажешь ректору, он никогда тебе не поверит, – продолжает она и пинает меня с такой яростью, словно хочет убить. Я скулю от боли, сплевывая на пол кровь, а в голове бьется только одна мысль: терпи, терпи, терпи. Терпеть ты умеешь лучше всего на свете. – Он в долгу перед моим отцом и против меня не пойдет. А кто ты, Уильямс? Никто.
Боже, ударь меня еще пару раз и успокойся! Однако я не могу произнести ни слова – лежу на полу, будто в один момент и впрямь превратилась в ничто. Я ведь стала смелее, разве нет? Удар. Сильнее? Удар. Я смогла противостоять Риду. Снова удар. Нет, кого я обманываю – я просто поддалась, смирившись с его нездоровым увлечением, и увлеклась им сама. Проиграла. А теперь Джессика показывает мне, чего я на самом деле стою.
Едва я приподнимаюсь на руках, чтобы хоть как-то дать отпор, она наступает мне на спину и заставляет уткнуться лицом в холодный и мокрый кафельный пол.
– Я сказала, знай свое место, шавка! Или тебе не хватило той смеси, которой угостила тебя Лили? Провалялась здесь минут пятнадцать, но все еще пытаешься что-то из себя строить. Ты никто, Уильямс, и никогда никем не станешь!
Черт бы тебя побрал, Джессика Купер. Отбросив в сторону слабую и терпеливую Ванду, загнав ее в самый дальний угол сознания, я хватаю Джессику за ногу и тяну что есть сил. Она валится, стукнувшись головой о кафель, подружки бросаются ей на помощь и подхватывают раньше, чем она успевает упасть рядом со мной. Сколько их здесь? В глазах двоится, картина мира совсем нечеткая, но мне кажется, что как минимум трое: рыжая и еще одна блондинка, едва отличимая от самой Джессики. Трое на одного, да? Честности девчонкам не занимать.
– Пошла ты, – бросаю я с отвращением, а голос мой звучит гнусаво. Судя по всему, из носа идет кровь, но плевать мне на это хотелось. – Пошла ты к черту, Джесс.
По всему телу разливается слабость, но я заношу кулак и бью ее в челюсть. Один раз, второй, пока еще могу. Нет больше никакой слабой Ванды, я больше не собираюсь терпеть все то дерьмо, что готовы сотворить со мной люди вроде нее. И если кто-то и сделает мне больно, то только один человек.
Единственный, которому я готова простить боль. Единственный, кто научил меня ею наслаждаться.
Чертов, мать его, Рид Эллиот.
– Засунь себе в задницу свой статус. – Я замахиваюсь снова, но мою руку останавливает рыжая старшекурсница. Флакон, что она держала, валится на пол и разлетается на множество мелких осколков. – И ты тоже, дрянь. Чем ты меня опоила?
Нет, не опоила. По расползающемуся в душевой запаху становится понятно, что ничем меня не поили – просто дали нанюхаться какой-то гадости, чтобы я отключилась. И все ради чего? Ради чего, черт возьми?!
Меня накрывает такой волной злости, что я уже не чувствую боли – лишь бросаюсь вперед и вцепляюсь ногтями в лицо Джессики. Царапаю кожу до крови и рычу, словно дикий зверь, только бы показать ей, что я чего-то стою. Как тебе такое, стерва? Нравится? Я замахиваюсь и наотмашь бью ее по лицу, когда кто-то из старшекурсниц обхватывает меня сзади и оттаскивает от старосты.
Пусти меня, сучка!
Но нет. В крови бушует адреналин, однако мне не справиться с тремя девицами разом – они обступают со всех сторон. Подружки Джессики удерживают меня на месте, пока она поднимается на ноги и вытирает кровь с лица. Губа разбита, длинные светлые волосы в беспорядке, а форменный галстук покосился. Но кровь, судя по всему, поражает ее сильнее остального.
Джессика смотрит на окровавленную ладонь так, будто видит ее впервые, а потом переводит на меня яростный взгляд.
– Что ты натворила?! – кричит она. – Лили, Стейси, не выпускайте ее. Эта стерва не выйдет отсюда, пока я с ней не разберусь.
– Хочешь пожаловаться папочке? – хрипло усмехаюсь я, а рыжая – кажется, это Лили, – бьет меня локтем под дых.
– Заткни пасть!
Ее лицо перекошено от злости, а руки откровенно дрожат, когда она хватает с пола самый крупный осколок стекла и подносит его к моим глазам. Я проглатываю проклятья, что вертятся на языке, и мне наконец становится по-настоящему страшно. Умирать я не готова. Не от рук обнаглевшей ревнивой старшекурсницы, возомнившей себя королевой Белмора.
Но Джессика не вонзает осколок мне в глаз или в сердце, а опускает его ниже и с нажимом проводит по шее до самой ключицы. Горячая кровь заливает расстегнутую на несколько пуговиц блузку, от боли и слабости меня пошатывает, а мрачное торжество на лице старшекурсницы смазывается. Мир снова плывет и превращается в невнятное месиво, и я не понимаю – от страха или от того, что я теряю слишком много крови. Впервые за последние несколько лет мне не хочется умереть. Уж точно не вот так вот, в душевой, в руках жестоких студенток и среди кафельной плитки.
Разве я не заслуживаю большего? Хотя бы немного? Самую малость. Пожалуйста.
Но хватка Лили и Стейси ослабевает, и я без сил сползаю на пол, неуклюже пытаясь схватиться за гладкие стены и хоть как-то удержаться на ногах. Поскальзываюсь и ничком валюсь вперед, морщась от боли и неприятного жжения в районе шеи. Надо мной разносится смех, а запах цветочного геля для душа смешивается с запахом той дряни, что притащила с собой Лили.
Снова хочется спать. Ведь можно просто уснуть, и тогда больно уже точно не будет.
Нет. Мне нужно выбраться отсюда. Нужно попасть в медицинский кабинет. Обработать раны.
– Я тебя предупреждала, – выплевывает Джессика напоследок, прежде чем захлопнуть дверь в кабинку. – Нужно было слушать.
Послать бы ее к черту еще раз, а лучше десяток, но язык заплетается, и с губ срывается лишь приглушенное мычание. Я ползу к двери, загребая руками осколки стекла, и чувствую, как они впиваются в кожу, забиваются под ногти, а вокруг становится все темнее.
Пожалуйста, нет. Не сейчас. Пожалуйста!
И когда я касаюсь металлической двери в кабинку кончиками пальцев, мир окончательно погружается во тьму.
Творец
За окном уже стемнело, а я до сих пор торчу у себя в кабинете. Нет, меня не интересуют провальные задания студентов и то, что некоторые из них мечтают зайти после занятий и пересдать зачеты. Я не принимаю после занятий. И тем не менее сижу здесь и задумчиво постукиваю ручкой по столу, то и дело поглядывая на экран второго мобильного телефона. На столе красуется ноутбук, но и от него толку мало: установленная в комнате моей милой музы камера показывает ее пустую постель и Микаэлу Холт, уже в который раз подходящую к окну. После занятий дорогая Ванда так к себе и не вернулась.
И игнорирует уже седьмое сообщение. Не язвит в ответ, не пытается меня задеть или отмахнуться, как любит больше всего. Ванда не верит, что привязалась ко мне, а я не верю, что привязался к Ванде. Нет, я не привязался. Я точно знаю, что не найду кого-то лучше маленькой заносчивой стервы вроде нее. Потому что только такая сломленная и собранная заново малышка может стать моей идеальной музой – точно такой, какую я и представлял.
Чем дольше тикают часы на стене, чем дальше перемещается минутная стрелка, тем сильнее я хмурю светлые брови. Лениво переключаюсь между камерами, буквально продавливая пальцем кнопку на клавиатуре, но Ванды нигде нет: ни в коридорах, ни в учебном корпусе, ни в общежитии, ни даже в преподавательском корпусе. Камеры снаружи ее тоже не засекли, а чтобы добраться до мелких камер, установленных академией, нужно спуститься на первый этаж, на пост охраны. В душевых у меня камер нет.
Меня никогда не интересовали студенты Белмора. Ванда – просто забавное исключение из правил, и это я привез ее сюда, а не наоборот. Достаточно вспомнить прошлогоднее недоразумение в виде Джессики Купер. Меня до сих пор подташнивает при одном воспоминании о ее слащавой улыбке и взгляде, до отвращения напоминающем ее взгляд.
Со злостью отбросив ручку в сторону, я поднимаюсь из-за стола и срываю со спинки стула пиджак, накидываю его на плечи и смахиваю все вещи – от ноутбука до телефона – в кейс, прежде чем выйти из кабинета. До комендантского часа около пяти минут, вокруг не видно ни студентов, ни преподавателей – в коридорах и холле учебного корпуса стоит удивительная для академии Белмор тишина. И в этой гнетущей тишине сложно спрятаться от собственных мыслей.
Не представляю, куда можно запропаститься среди трех корпусов. Моя милая не из тех, кто станет зависать на вечеринках богатеньких мальчиков и девочек вроде Генри Тейлора. Не из тех, кто будет до последнего корпеть над книгами в библиотеке – и там ее нет, я проверил несколько раз. Не из тех, кто отправится на позднюю прогулку в парк или надолго застрянет в саду. И, к счастью, сейчас в Белморе некому протянуть к ней руки или причинить ей боль. Ванда практически идеальна, и едва ли кто-то решится ей навредить.
Не зря, в конце концов, мальчишка Тейлор то и дело распускает слухи о том, что моя дорогая Ванда попала в академию не просто так. Его стараниями только глухие не думают, будто связаться с ней – значит связаться со мной и лишиться всякого шанса окончить академию, а не вылететь отсюда как пробка. Позволить себе лишнего может разве что дурочка Купер.
Купер.
Так я и останавливаюсь, едва схватившись за резную медную ручку парадных дверей. Взгляд теряет фокус, в голове одна за другой проносятся догадки, и мозаика наконец складывается в единую картину: Джессика Купер привыкла получать от жизни все, дочка сенатора штата, она так и не смирилась с тем, что люди не падают к ее ногам по щелчку пальцев. А моя милая муза не из тех, кто станет подчиняться просто так. Даже мне, чтобы приручить ее, пришлось здорово постараться. Но Купер ничего не стоит надавить на нее, устроить ей близкое знакомство с внутренним уставом академии.
Правила устанавливают старосты. Старосты решают, кто и когда будет в почете у студентов. И старосты терпеть не могут, когда первокурсники лезут в их дела. И, боюсь, Джессика Купер легко могла перепутать теплое с мягким – например, посчитать, что право пускать по мне слюни есть только у нее. А еще на Ванду мог надавить Тейлор, у того тоже огромные проблемы с пониманием, кто он такой и чего стоит. Каждый из них мог причинить боль моей дорогой Ванде.
Ладонь на ручке сжимается с такой силой, что белеют костяшки пальцев, а дыхание медленно тяжелеет. Спокойно, не стоит спешить. Мне вполне хватит терпения прошерстить весь студенческий корпус и перевернуть все душевые, чтобы найти милую музу. И если с ней что-нибудь случилось, ближайшие пустоши смогут принять далеко не одно тело. А коллекции бабочек моей матери хватит на всех.
Хочется выхватить из кейса нож и метнуть его в ближайшую стену, но вместо этого я криво улыбаюсь и широким шагом преодолеваю расстояние от учебного до студенческого корпуса. Комендант на посту охраны вежливо мне кивает, а я не утруждаю себя ответом. Иду прямиком к лестнице, исподлобья оглядываясь вокруг: ни студентов, ни старост академии. В общежитии почти так же тихо, как и в саду, только изредка из комнат доносятся приглушенные голоса.
Дверь в душевую на первом этаже я распахиваю резко и не церемонясь, но внутри меня встречает темнота и легкий запах сырости. Пусто. Честно говоря, мне плевать, если внутри окажется кто-то из студентов: старосты устанавливают правила, но у меня есть полное право их нарушать. А если какая-нибудь глупышка испугается и раскричится, увидев меня в женской душевой, это будут исключительно ее проблемы. Я не успокоюсь, пока не смогу убедиться, что ни в одной из ванных не застряла моя милая муза.
На второй этаж поднимаюсь в совершенно мрачном настроении, а дверь в душевую открываю с ноги. Будь моя воля, разнес бы ее вдребезги вместе с половиной второго этажа, только это не поможет. Свет здесь выключен, но где-то внутри шумит вода, а в помещении стоит резкий запах лекарств – ничуть не хуже, чем в медицинском кабинете, когда на прошлой неделе там разлетелась бутылка успокоительного. Щелкнув выключателем, прохожу внутрь и сразу же понимаю, что что-то здесь не так: под ногами хрустит битое стекло, а вода, как оказывается, включена в пустой душевой кабинке.
Запах лекарств сменяется солоноватым запахом крови, который не спутаешь ни с чем. Он забивается в нос и оседает глубоко внутри, напоминая о бесконечных ночах под калифорнийским небом – о тех ночах, что я провел наедине с жертвами, когда находился в многолетних поисках правильной музы. Кровь на полу, кровь на стенках душевых – кафельная плитка поблескивает красным на свету. Вот же дрянь.
Всего несколько шагов, и я замираю. В дальней кабинке, распластавшись по полу, лежит моя дорогая Ванда: густые темные волосы намокли и спутались, серебристая прядь напиталась кровью и окрасилась в алый, как и облепившая тело форма академии. И на ее изящной бледной шее темнеет глубокая рана.
Нет.
Никто. Не. Заберет. У меня. Ее.
Даже сама смерть.
Стянув серый кашемировый шарф, я на скорую руку перетягиваю зияющую рану моей милой музы и надеюсь, что этого хватит, чтобы дотащить ее до медицинского кабинета. У медсестры Кларк наверняка найдется что-нибудь, чтобы остановить кровь, да и вызвать службу спасения проще от лица академии Белмор.
Я подхватываю Ванду на руки, пиджак мгновенно пропитывается водой и кровью, но плевать мне хотелось на проклятую ткань. Сейчас – уж точно. Быстро скользнув ладонью по израненной шее, проверяю пульс: сердце милой музы все еще бьется. Не смей уходить сейчас, дорогая Ванда, иначе я достану тебя даже с того света и буду преследовать в аду, в раю – или что там ждет нас по ту сторону жизни. Я ведь предупреждал, что от меня тебе уже не избавиться.
И прикасаться к тебе тоже могу только я. Только я могу причинять тебе боль. Только я могу распоряжаться твоей драгоценной жизнью, милая. Я, а не кто-нибудь из проклятых студентов, посмевших прикоснуться к тебе. И я уничтожу того, кто это сделал. Точно как уничтожил крысу Уилсона, возомнившего себя всемогущим.
До боли закусив губу, чтобы отогнать в сторону полыхающий в душе гнев, я буквально пролетаю по коридору второго этажа и сбегаю по лестнице вниз. Сворачиваю в правое крыло и бесцеремонно открываю двери медицинского кабинета ногой, заставляя сидящую за столом медсестру вздрогнуть. Она открывает рот, чтобы возмутиться, но в итоге не говорит ни слова: с удивлением смотрит на раненую Ванду у меня на руках и подскакивает из-за стола, чтобы отодвинуть ширму и пропустить меня к кушетке.
– Господи, что произошло, профессор Эллиот? – спрашивает она, натягивая перчатки.
– Мне тоже хотелось бы узнать, – сквозь зубы цежу я и аккуратно укладываю милую музу на кушетку. Она едва слышно скулит от боли, но в себя не приходит. Сомкнутые веки часто подрагивают, дыхание почти не считывается, а кожа побледнела настолько, что Ванда стала похожа на привидение. – Я нашел мисс Уильямс в женской душевой на втором этаже. Но с этим мы разберемся позже. Вы сможете ее подлатать?
– Рана выглядит глубокой, но, думаю, справлюсь, – кивает Кларк, ощупывает рану и подтягивает к себе поближе металлический столик на колесиках. – Академии сейчас ни к чему скандалы, так что обойдемся без вызова врачей. Вы сообщите о произошедшем ректору Стилтону?
Академии не нужны проблемы? Ты даже не представляешь, какие проблемы я могу устроить нашей академии, если с моей милой музой что-нибудь случится. И убийство того, кто прикоснулся к ней, – меньшее из зол. Если понадобится, я разберу каждый корпус по кирпичику и перережу глотку всем, кто скажет мне, что Ванда не стоит «проблем», которые из года в год придумывает себе Стилтон.
И все же я натягиваю на лицо вежливую улыбку и говорю лишь едва заметно подрагивающим от злости голосом:
– Да, я поставлю его в известность. И вернусь в кабинет.
– Хотите еще немного поработать? – усмехается она как ни в чем не бывало. Обрабатывает рану Ванды ватными тампонами, промывает и поглядывает на лежащие в лотке на столике хирургические иголки.
– В медицинский кабинет, миссис Кларк. Я хочу подождать, пока не очнется мисс Уильямс.
– Зачем? Не переживайте, профессор, я справлюсь. В прошлом году...
– Мне все равно, что было в прошлом году, миссис Кларк. А моя забота о мисс Уильямс – не ваше дело. Не отвлекайтесь, – скалюсь я уже у дверей. До чего же сложно держать себя в руках, когда хочется пойти и вздернуть по очереди и Джессику Купер, и Генри Тейлора. – Иначе я позвоню в службу спасения сам.
Забота. Какое странное слово для такого человека, как я. Не помню, чтобы я хоть раз в жизни как следует о ком-то заботился: с родителями не сложилось, братьев и сестер у меня не было, друзья меня никогда не интересовали. Но Ванда Уильямс – нечто особенное. Неправильный и кривой кусочек пазла, который идеально ко мне подходит, пусть и отказывается это признавать.
И я не могу ее потерять. Не тогда, когда наконец отыскал. Не тогда, когда она привыкла ко мне и смирилась. Ручка кейса трескается под напором моей хватки, но я не обращаю внимания на тупую боль в районе ладони. Черт с ней.
Однако в дверь кабинета ректора Стилтона стучу так громко, будто хочу проломить в ней дыру. Ответом мне становится глухая тишина и стрекот насекомых в саду за окном. Проходит две минуты, четыре, пять, но Стилтон не отвечает. Значит, старый дурак уже заперся у себя и до завтрашнего утра носа не покажет. Очень жаль. Хотелось оторваться хотя бы на нем, а теперь придется угоманивать себя и держаться, пока Кларк не залатает мою милую музу хотя бы немного.
Чтоб тебя.
Вкус крови, когда я провожу языком по раненой ладони, ни капли не успокаивает. Как и огромное расплывшееся по пиджаку и рубашке пятно. Стоит зайти к себе и привести себя в божеский вид, все равно толку от меня в медицинском кабинете пока мало. Я сорвусь. Не смогу смотреть на ее ослабевшее тело и жуткое темное пятно над изящными ключицами, на бледные руки и выражение отвратительного спокойствия на лице.
Если моя дорогая Ванда умрет сегодня, вместе с ней умрет и академия Белмор.
Вся. До единого.