Время снять маски

Джеймс

Саундтрек: Eminem – Darkness

Эта девчонка совсем больная? Единственный, с кем ей точно не следовало обсуждать тему первого секса, – это я. Когда она заявилась ко мне в кафе после рабочей смены, я был, мягко говоря, удивлен. Мы давно не общались. И чаще всего рядом с ней всегда ошивался этот пижон. Но в тот день она была одна. А было бы забавно, если бы они приперлись вдвоем с этим вопросом ко мне, как к семейному психотерапевту...Мне хотелось накричать на нее за то, что она поступает со мной так. Мне кажется, мое тело всячески говорило ей о моих чувствах всякими невербальными сигналами: дыхание учащалось, сердце начинало биться сильнее, казалось, еще чуть-чуть и оно прорвется через решетку из ребер к ней – на свободу, я был уверен, что мои зрачки расширялись, ну а член... думаю, все понятно. И при всем этом я должен был вести себя спокойно и быть рассудительным, беседуя с ней о ее ПЕРВОМ сексе с самым ненавистным на свете мне человеком. Что может быть лучше в этой жизни? Но я все равно сказал ей правду. Как и всегда. Она пыталась быть милой и сделала мне комплимент «Как же повезет твоей девушке!», ага... Ну она не только сумасшедшая, но еще и слепая, похоже. Или любовь к этому пижону застилает ее глаза? После этого разговора я опять не мог уснуть, в голову лезли всякие картинки с ней и этим пижоном. И от этого хотелось блевать. Как итог, единственное, что мне помогло уснуть – это тарелка макаронов с сыром, наскоро сваренная в три часа ночи на кухне, пока все спали. Ну и, конечно, чай. С сахаром. Сделает мою жизнь чуточку слаще.

Но тот день был единственный, который так выбил меня из колеи. После лагеря я сосредоточился совсем на других вещах, как и обещал себе. И у меня практически не было времени даже подумать о чем-то отстраненном. Школа сменялась работой – клубом или кафе – и домой я приходил только около десяти вечера. Но даже при таком режиме мне все еще удавалось бегать по утрам. Я вставал по будильнику и в любую погоду шел бегать. И, наконец, я мог сказать, что я даже вернулся в свою идеальную форму. Моя рана меня не беспокоила совсем, и выглядела уже вполне сносно. Поэтому с каждым разом двигаться мне было все легче и легче. Во время таких пробежек мне приходили здравые мысли. Знаете про такую теорию: вы даете мозгу задачу, периодически возвращаетесь мыслями к ней, а потом мозг сам думает над ее решением и может в абсолютно рандомный момент предложить вам то или иное решение той задачи? Так вот, мой мозг одним декабрьским утром выдал мне идею позвонить родителям отца и поговорить с ними напрямую. Я верил маме, не сомневался в ее словах, но хотел убедиться сам. Договор тот я пока так и не нашел. Отец периодически приходил в себя, но мы с мамой практически с ним не взаимодействовали, он был просто сожителем, который тянул деньги уже с общих карт, когда его личные закончились. Я говорил маме прекратить потакать ему, и просто сменить карту, чтобы доступ к ней был только у нее. Но на это нужно было время. Мама, хотя и тщательно скрывала, но она боялась его агрессии, я думаю, поэтому и позволяла ему продолжать пить, даже на ее деньги. Это давало какое-то ощущение безопасности: в сильном опьянении он не способен причинить ей сильный вред. Какой-то формат самозащиты, но вовсе не такой, какому нас учил Тим в клубе.

Пришлось изрядно повозиться, чтобы найти в телефонной книге Вирджинии ту (я не знал даже их точного адреса) Оливию Джонс. Много лет назад мама отстояла право на то, чтобы я носил ее фамилию. Когда я спросил ее пару лет назад, почему, она ответила:

- Наверное, я не только не хотела, чтобы ты сливался с общей массой, нося одну из распространённых фамилий, но был во всем не таким, как твой отец. Может, я тогда уже это чувствовала и готова была бороться за это.

Джеймс Джонс? Господи, спасибо, что избавили меня от этого.

Когда я, наконец, наткнулся на ту самую Оливию, я это сразу понял. Обычно я начинал разговор с заготовленной речи:

- Привет. Я Джеймс Макэвой. Если это имя вам ни о чем не говорит, смело кладите трубку.

Но в этот раз трубку не положили, хотя и молчали.

- Оливия? – спросил я. – Вы жена Энтони Джонса?

- Да, – голос на другом конце провода был глухим, не удивлённым, а скорее уставшим.

- Я Джеймс Макэвой... – начал я, но она перебила меня.

- Я слышала, кто ты.

О как.

- Даже не спросите, как мои дела? – я не понимал этих людей все эти годы, и теперь это непонимание рвалось наружу.

- Ты звонишь мне за этим?

Я закрыл глаза, считая до десяти и дышал. В голове повторял себе «Ты звонишь, чтобы помочь маме, тебе больше ничего не нужно от этих...людей».

Наконец, я ответил:

- Я звоню, чтобы узнать, правда ли то, что между вами и мамой был заключен договор во время покупки дома?

Пауза на том конце. Но я буквально слышал, как она думает.

- Да.

Ясно, в кого я такой немногословный.

- В вас есть хоть что-то святое? – вырвалось у меня, как бы я не старался быть спокоен.

- Это не твое дело. Договор между мной и твоей матерью. Джеймс. – она словно пробовала мое имя на вкус. И произнесенное ей оно в целости соответствовало тому, как я в голове я сам произносил его, читая поздравительные открытки. Но теперь я был еще больше в смятении: судя по разговору, эти люди вообще не могли бы отправить мне какие-то ПОЗДРАВИТЕЛЬНЫЕ открытки. Не вязалось.

- Теперь уже мое. Не думаю, что для вас секрет, что ваш сын, - я старательно избегал называть его «своим отцом». – алкоголик. И сейчас он снова в запое, бесконечном, высасывающем все силы и деньги запое. Может, вам стоило бы самим спонсировать его выпивку и отдельное проживание?

Я закипал. Кто говорил, что я самый спокойный внешне человек, тот дико ошибался, потому что за внешним спокойствием во мне бушевали столько чувств, готовых вырваться наружу.

Я продолжил уже чуть более спокойно, чтобы она не бросила трубку:

- Я думаю, стоит обсудить ваш договор заново. Потому что мама не знала о его пристрастиях.

- Я тебя умоляю, Джеймс. Она знала, за кого выходила замуж.

- Она его любила!

- Любовь бывает зла...

- А вы решили так сбросить балласт на бедную молодую девушку? И оставить разбираться ее с этим дерьмом одну! Да еще и с младенцем.

- Ну ты вроде вырос как-то, значит, она справилась.. А голос как у отца, кстати.

Блять.

- Это единственное, что я не смог в себе изменить, – парировал я.

- Слушай, Джеймс, - снова назвала она мое имя. – Мне жаль, что мама тебя в это втянула. Она не права, конечно.

Я молчал, отчаянно сжимая челюсти, чтобы не перебить и не заорать на нее. Какого черта тут вообще происходит?! Эта женщина не в себе.

- Но раз так, может, ты ей поможешь и внесешь вклад, раз она так хочет избавиться от моего сына, которого клялась любить и в горе, и в радости.

С этой женщиной больше не о чем было разговаривать. И я ответил с сарказмом:

- Ваш сын тоже клялся, кажется. Последний вопрос: вы отправляли мне открытки на праздники?

Она бросила трубку, из чего я заключил, что она слышать не слышала про поздравительные открытки для меня. Тут было над чем подумать, конечно. Я достал еще раз из коробки, куда складывал разные мелочи, эти самые открытки. Забавно, я только сейчас осознал, что они приходили вне зависимости от того, пил отец или нет. Они приходили всегда в срок и без обратного адреса. И отправить их мог тогда только один человек – мама. И мне стало так обидно за нее, потому что даже в самые поганые времена она старалась создавать видимость семьи и делать из людей, которые знать обо мне ничего не хотели, какое-то подобие дальних интересующихся моей жизнью родственников. Многое встало на места.