Время снять маски

Алекс

Саундтрек: Pa Sheehy - Drop Me in the Ocean

На следующее утро я, наконец, взял в руки письмо, намереваясь, поставить галочку в мысленном списке давно висящих дел.

Я встал рано, потому что всю ночь не мог сомкнуть глаз. Спокойно умылся, побрился, причесался. Открыл кулон и прочитал и так известную мне надпись, выдохнул. Налил себе кофе, разогрел какую-то булочку из холодильника, медленно разрезал ее и обильно смазал сливочным маслом, и всем видом пытался не показать себе, что сейчас произойдет что-то важное. Но сердце предательски быстро стучало.

"Алексу Вайлдеру,

Сын. Возможно, я никогда не говорил тебе столько слов, сколько сейчас собираюсь написать. Я писал вам с сестрой письма перед каждой своей экспедицией, потому что ни на секунду не забывал, как опасна моя работа. И каждый раз, уходя в горы, я так сильно жалел о том, как мы расставались перед этим. Я никогда не умел держать язык за зубами, а ты никогда не был покладистым парнем. С тобой тяжело, ты неудобный ребенок, ты делаешь, что вздумается, выходишь из-под контроля, заставляешь маму переживать о тебе не на шутку, а мои волосы - седеть при каждом "Да пошел ты", которое далеко не раз ты сказал мне за все эти годы. Ты жутко выводил меня из себя тем, что ты понятия не имеешь, что ты хочешь, но точно знаешь, чего ты не хочешь. И ты не хочешь заниматься Скалой. Не спорю, мне тяжело всегда было это принять. Я злился, пытался вывести тебя из себя, чтобы понять, чего же ты хочешь, но недавно я понял, кажется.

Быть родителем подростка - непросто. Быть нелюбимым родителем подростка - еще тяжелее. Я понял то, что в твоем возрасте не знать, чем ты хочешь заниматься, - это вообще-то нормально. И нормально то, что ты не хочешь пойти по моим стопам. Все, что ты чувствуешь, нормально. Ты не был удобным ребенком, но именно это дает тебе возможность узнать самого себя. Пользуйся этим до конца, черт тебя дери.

Теперь о Скале. Ее я оставляю Вики. В случае моей преждевременной смерти я, как ты помнишь, просил тебя взять на себя ответственность за принимаемые в Скале решения до совершеннолетия сестры. Но, как я написал и ей, так пишу и тебе, вы вправе распорядиться Скалой по своему усмотрению. Я понимаю, что это может оказаться непосильной ношей. Принимайте решения вместе.

Как я уже писал, быть нелюбимым родителем тяжело. Но есть ведь куда еще тяжелее? Например, быть не родным родителем, родителем не по крови, а по необходимости. Ты теряешься в мыслях, Алекс, я понимаю. Боюсь, что мне не хватило бы смелости сказать тебе это в живую, потому что я вообще перестал бы что-то значить для тебя. Я не твой родной отец. Я трус, потому что оставил тебя одного сейчас разбираться с этим дерьмом, но я боялся потерять ту нить, которая все еще связывала нас. Я полюбил твою маму, когда тебе было три. И я, однажды совершив серьезную ошибку, принял это как дар - возможность исправить то, что я натворил. И я пытался быть тебе отцом, но этому нигде не учат, к сожалению. Я делал ошибки и делаю их по сей день, но я старался взрастить в тебе мужество, силу, стремление быть лучшим, чтобы добиться успеха, - все то, что ценил сам. Мне жаль, что я так и не нашел к тебе подход, а твое сердце всегда было для меня закрыто. Но, несмотря на все, я всегда считал тебя своим сыном и любил. Но любить у меня, похоже, получалось плохо в этой жизни.

PS. Кстати, еще о любви. Я знаю об Эмме, и ты уже, вероятно, знаешь, что она моя дочь. Одной из причин, по которой я не хотел, чтобы вы общались, был наш уговор с ее матерью, а другой - твоя репутация как первого ловеласа в школе. Ты знаешь, как я отношусь к Вики, и понимаешь, почему я никогда бы не позволил ей быть с таким ловеласом, как ты. То же самое об Эмме. Но ты меня удивил тем, как раскрылся за эти несколько месяцев с ней. А что, если это правда любовь? Кто я такой, чтобы мешать ей? Я не написал в письме Эмме ничего о том, что вы с ней не брат и сестра, поэтому оставляю за тобой решение, если, когда ты прочитаешь это письмо, это будет по-прежнему важно для тебя.

Позаботься о трех моих девочках так, как никогда не мог сделать я. У тебя точно получится лучше, Алекс. Я уверен, ты найдешь свое место в этой жизни. Будь счастлив.

Твой папа, или как ты всегда называл меня, отец,

Уолтер Джордж Вайлдер"

Звенящая тишина в ушах, остывший кофе и надкусанная булка рядом. Время остановилось и больше никогда не полетит с той скоростью, с которой я убегал от всего, что происходило. Это письмо разом, словно рубильник, выключило мою ненависть к отцу, внесло понимание в такое большое количество его поступков и слов, прояснило ситуацию со Скалой и с Эммой. Факт того, что отец не был мне родным, должен был, наверное, ранить меня сильнее всего, но он оказался таким незначительным на фоне того, что отец меня любил. Любил по-своему, преследуя свои мотивы, но теперь я знаю это. Он воспитывал меня столько, сколько я себя помню, поэтому, может, не так уж важно, кто мой настоящий отец, был бы он лучше или хуже...

И теперь я тоже могу любить, теперь я могу сказать Эмме о своих чувствах, потому что я никогда не был ее родным братом. Вот ведь черт. Как одно письмо может дать столько ответов? Теперь я жалел только об одном: почему я не прочитал его раньше. Но в этом виноват был только я сам, потому что отец в письме не давил на меня. Прочитай я письмо раньше, поговори мы с Вики раньше, знал бы я все, что было на душе у отца...Одни сожаления.

Я зашел к маме в комнату после обеда, когда смог совладать с эмоциями и все обдумал, в руке держал раскрытое письмо отца.

- Мам, - позвал я.

Мама лежала спиной ко мне на кровати, но я знал - она не спит, никогда не спит днем.

- Алекс? - удивилась мама, поднимаясь на кровати, а потом взгляд ее упал на письмо. - Хочешь поговорить?

- Да.

Но вместо того, чтобы позвать меня присесть рядом, она встала на кровать, пытаясь дотянуться до чего-то на верхней полке стеллажа.

- Давай-ка я, - отодвинув ее, я достал коробку, к которой она тянулась.

- Садись, сынок.

Так, в возрасте восемнадцати с половиной лет началось мое знакомство с моим настоящим отцом по фотографиям. Он был высоким, худощавым, темноволосым, он был чуть старше меня. Но, похоже, я пошел все-таки в маму. На фото они смотрели на меня вместе, счастливые, улыбающиеся, молодые, на некоторых фото он бережно держал младенца - маленького меня - и забавно корчил рожицы, но он казался мне все равно совсем чужим и незнакомым человеком.

- Это нормально, тебе нужно привыкнуть к пониманию этого всего, - постаралась начать разговор мама после долго молчания и пролистывания фотоальбомов.

- Что с ним случилось? - голос мой звучал словно издалека.

- Его звали Пол Дрейн. Мы были вместе со школы, а потом он разбился на мотоцикле, когда тебе было пять месяцев, Алекс. Но он так тебя любил, так любил...Мы были молодыми, но очень счастливыми.

Кажется, для мамы, как бы она не готовилась к этому разговору, это оказалось тяжелее, чем она думала. Я смотрел на фото и мне было просто жаль, ведь я его совсем не помнил, в отличие от нее.

- Как ты справилась, мам? - подождав, пока она успокоится, спросил я.

- Я должна была. Ради тебя. Ради себя. Ради нашего будущего, - всхлипнула она.

- Я знаю, что Пол был бы лучшим отцом для тебя, если бы был жив, Алекс. Но Уолтер, его появление в моей жизни, спасло меня, снова заставило что-то чувствовать, пусть это и не было такой сильной любовью, какую я чувствовала к Полу. Уолтер старался, как мог, быть отцом тебе, но...

- Это уже не важно, мам, - прервал я ее, осознавая, что это правда. - Все это уже не важно.

Мы просидели так до вечера, перебирая фотографии и рассматривая их. И впервые в жизни мне было это интересно.

- Почему ты не отдала эти письма нам еще в январе, мам? Мы могли бы и не найти их вовсе... - сказал я в какой-то момент, обдумывая все.

- Я была не готова к этому разговору, Алекс, пойми меня, пожалуйста.

Во мне закипало негодование, потому что судьба людей решаются одним желанием или нежеланием другого человека раскрыть какой-то секрет, который напрямую касается тебя. Может, меня бы это не волновало, но это так сильно сказалось на мне, на моих планах, учебе и на отношениях с Эммой.

- Но, - не унимался я. - Почему ты так относишься к Эмме, я не понимаю?

Мама напряглась.

- Я не хотела делить Уолтера ни с кем, особенно после того, что случилось с Полом. А потом появилась мать Эммы и начала ставить свои условия, на которых она готова, чтобы Уолтер общался с дочерью, а яблоко от яблони..

- Иногда улетает очень далеко, мам, - закончил я. - Эмма не такая, как ее мать. Но они обе гордые, и им никогда не нужны были деньги отца.

- Думаешь, Эмма тебя правда любит? - спросила мама, вглядываясь в мое лицо, а потом добавила. - Я очень надеюсь, что это так, сынок, но я так сильно переживаю за тебя.

Я посмотрел ей в глаза и честно ответил:

- Она столько раз мне это доказывала. Вот только я понял, что я тоже ее люблю, совсем недавно.

- Но теперь тебе ничего не мешает сказать ей об этом, Алекс,- сказала мама, а потом горько добавила: - уж я то знаю, как бы много ты не говорил о том, что любишь, этого всегда будет мало.

- Надеюсь, что ничего не мешает, мам. Сделаю это завтра, на балу.

- Я горжусь тем, каким ты стал, сынок. Пол бы тоже гордился тобой. И Уолтер. Он ведь тоже тебя любил, по-своему, как мог.

- Кажется, я тоже его любил, мам.

И, наконец, я дал себе возможность оплакать своего отца. Точнее их обоих. Несколько дней назад у меня не было отца вовсе, а теперь было сразу двое, причем каждый из которых, оказывается, любил меня всей душой в свое время. Кажется, и в моей душе, наконец, воцарился покой и мир.