Раздень меня, Папочка |18+

— Не прижимайте меня к себе так крепко, капитан Батлер. Все на нас смотрят.
— А если бы никто не смотрел, тогда бы вы не стали возражать?

Маргарет Митчелл
Унесённые ветром

Ночь сгущалась как бархат, и стекло автомобиля отражало огни Рима в ровные, холодные полосы. Магдалена сидела в кресле, сложив руки на коленях; платье всё ещё держало форму, воротничок его едва касался ключицы, а на шее тяжело лежал бриллиант — чужой, холодный, как обещание. Вито ехал тихо; его рука, вся из того мира, где решения принимают мужчины, лежала у неё на бедре, почти невесомо, — и в этом прикосновении было столько прав, сколько ей не давали ни бумажные контракты, ни договора отцов.

Она думала о поцелуе — о том мгновении, когда губы Вито коснулись её губ и мир разошёлся по швам. Не хотела верить в то, что случилось. Ей казалось, она умеет держать себя в руках; ей казалось, что чувства — надёжная территория для других, не для неё. Но оно проснулось: тихая, губительная потребность смотреть на него по-другому, слышать его слова как причастие к тайне. И стыд — не тот, что от общественного осуждения, а тот, который отзывается в сердце, когда понимаешь, что позволила себе поддаться.

«Что же я натворила?» — шептала она себе, глядя на дорогу, где отражения фонарей тянулись, как следы чужих шагов. Рука Вито лежала у неё на колене — теплое пятно на холодной коже; её пальцы непроизвольно сжались.

— Тебе страшно? — спросил он тихо, не убирая руки.

— Мне страшно за то, что будет дальше с нами, — сказала она, потому что не могла лгать себе и потому что ей нужно было услышать ответ вслух.

— Не думай, — ответил он ровно. — Оставь всё на меня. Делай, как я говорю, и с тобой всё будет хорошо.

Его голос не слышал вопросов. В нём не было мягкости жалости, в нём была уверенность хозяина, который знает, когда держать в руках поводья. Магдалена почувствовала тепло и одновременно цепи — и в груди родилось то, что страшнее всего: благодарность за защиту и ужас от осознания, что эта защита куплена.

На заднем дворе виллы, в доме, где она впервые слышала его шёпот как обещание, Чечилия стояла в тени кухни и смотрела на закрытую дверь. Она видела беглые тени, слышала тихие голоса. В её глазах загорелась опасная улыбка, и она подумала: «Ох, мадонна миа, что ты делаешь, девочка?». Опыт женщин, которые видели больше, чем мужчины, подсказал ей — Магдалена попала в сеть. Сжала губы — не осуждая, а тревожно — и ушла прочь.

***

Ночь в Париже пахла табаком и амброй. «Ла Ноте Нерра» — клуб, где свет падал толстыми лучами, где музыка бродила как кошка. Здесь, у одного из столиков, за угольным столиком, сидели Джованни и Джузеппе; по приглашению — Винченцо Марчелли, человек, чьи ночные заведения были не просто площадками, а узлами потоков, где люди делали больше, чем просто платили вход.

— Почему Вито сам не приехал? — начал Винченцо, крутя сигару между пальцами, — не люблю работать через посредников.

— У него много работы, — отвечал Джованни ровно, и в его голосе была попытка прикрыть то, что происходит дома.

Джузеппе, спокойный, как тот, кто много видел, продолжил:

— Я его правая рука. Я могу передать любые условия.

Винченцо усмехнулся, выпустил кольцо дыма.

— Зачем мне сотрудничать с Гамбино? — спросил он вдруг холодно. — Отдавать процент с моих доходов — вы предлагаете мне потерять то, что сколачивал годами?

— Вито хочет привезти свои услуги в Париж, — сказал Джузеппе ровно. — Это выгодно.

— Пусть ищет другого партнёра, — усмехнулся Винченцо. — Я не в тенденциях.

— У вас будут проблемы, — сказал Джузеппе и положил на стол карту — не с цифрами, а с фразами: «Репутация», «Штрафы», «Поставки».

— Кто ты, чтобы мне угрожать? — фыркнул Винченцо, почти смеясь. — Ко мне уже приходили люди потяжелее чем Гамбино, и как видишь — я жив. Я не меняю правила из-за чьих-то амбиций.

Воздух стал плотнее. Винченцо не был тем, кому угрожали часто; он чувствовал себя хозяином своего мира. А Джузеппе не хотел просто сдаться — он улыбнулся, вынул визитку и отдал.

— Мы остаёмся в Париже ещё два дня. Подумайте. Я даю вам возможность. — Джузеппе встал, сдержанно кивнул, и они вышли.

На тротуаре Джузеппе вздохнул и выругался между зубов:

— Ублюдок французской породы! — закурил снова, со злостью и предвкушением.

Они ушли — но в воздухе осталась нотка угрозы, и никто не заметил, как по карману Винченцо соскользнула бумажка, на которой были начертаны слова: «Мы возвращаемся».

Ночь опустилась, и Париж стал свидетелем игры, где ставка была не просто деньги, а лицо, власть и двери, что открывают круги влияния.

Через несколько часов, когда Винченцо возвращался в свой кабинет, его секретарь, держа в руках ключ, замер у двери. На пороге стояла деревянная коробка — аккуратная, с сургучной печатью. Винченцо нахмурился: он не заказывал ничего. Открыв плотный замок, он вынул свёрток, завернутый в чёрную бумагу. Внутри массивный, старинный подковник, намертво прибитый к деревянной доске; рядом — полароид с изображением его самого в кресле — это был снимок, сделанный ночью, когда он спал в своем офисе. Под подковой — листок бумаги:

«Спи спокойно. Но помни — кто держит ставку, тот всегда знает, где ты лежишь.»

Винченцо побледнел; у него не было привычки бояться, но тут пробежал холод. Это был знак: демонстрация силы без крови, но с тем же эффектом — понять, что для тех, кто обладает возможностью, не существует «запретных тем». Как в старых фильмах о мафии — не эстетика жестокости, а эстетика показного контроля. Эффект был ужасен: он понял, что перешёл границу с человеком, который любит игру и умеет выигрывать её по своим правилам.

— Гребанные макаронники! Ненавижу вас, Гамбино! — Выругался он на французском.

***

Рим

Дни шли, и дом вернулся к риторике обязанностей. Лаурина позвонила Вито; их разговор — это были нити, тянувшиеся меж семьями — нежность и расчет в одном флаконе.

— Развлекаешься без меня? — по-женски поинтересовалась она, с притворной легкостью.

— Без тебя скучно, Лаура, — ответил он. — Я жду тебя послезавтра. Как проходят твои дни в Париже? Надеюсь, Джузеппе сдувает с тебя пылинки?

— Он ходил по моим пятам, это раздражает.

— Это его обязанность. Ты же знаешь, как сильно мне дорога, разве я могу позволить, чтобы кто-то тебя коснулся?

— Если бы ты меня любил, то, не отправил бы с Джузеппе в Париж. У тебя появилась любовница? Скажи мне честно!

— Никто у меня не появился. Не накручивай себя. Ты любишь устраивать драму в моем доме, хотя знаешь, что я не терплю подобное.

— Просто, я хочу , чтобы ты знал, я люблю тебя, Вито, — сказала она тихо. — И когда я знаю, что у тебя кто-то появился, мое сердце разбивается на кусочки...

— Я тоже тебя люблю, Лаура. — проговорил он, и в его голосе было тепло, которое должно было успокоить.

Магдалена стояла возле двери, случайно или намеренно услышав разговор: голоса взрослых, которые говорят слова «люблю» легко, как о расписании. В её груди было острое, режущее чувство предательства: он говорил «люблю» жене — и минутой спустя говорил другие слова ей. Слёзы — не театрально-обиженные, а тихо человеческие — скатились по её щекам. Сердце съежилось, и она пошла в спальню, чтобы скрыться и уйти от этой игры.

Когда Вито вошёл в комнату, он увидел её бледное лицо и не понравившийся ему жест: она отвернулась.

— Ты не хочешь со мной разговаривать? — спросил он удивлённо, но в его глазах скрывался холод.

— Не хочу видеть тебя сейчас, — ответила она ровно.

— Почему же? Что случилось? — он подошел ближе

— Ты ведешь двойную игру! Я слышала, как ты говорил о любви своей жене, но, кто тогда я тебе? Зачем, ты впутываешь меня во всю эту игру, Вито?

Её голос дрожал, но в нём была решимость. Она повернулась к нему — и в её взгляде сверкнула обида.

Он подошёл еще ближе, не торопясь, как тот, кто привык владеть пространством.

— Не заставляй меня сделать тебе больно, Магдалена, — сказал он низко.

Её сердце прыгнуло. Это не было просто угрозой труса — это было обещание силы.

Он схватил её за плечи и прижал к стене; это не было лаской. Руки были деловыми и сильными. Она почувствовала его властный запах, чувствовала ритм его дыхания; это было тревожно близко. В её ушах зазвенело. Её глаза растёрли слёзы — тихие, неудобные.

— Что ты хочешь от меня? — прошептала она. — Этот поцелуй был ошибкой!

— Я хочу порядка и твоего послушания, — ответил он, и в слове была сталь. — Слушай меня. Делай, как я говорю. И никто не пострадает.

Его ладонь сжала чуть крепче; дыхание его было ровно у её лица. Это было не о любви. Это было о праве.

Она оттолкнула его, не от силы, а от последнего остатка собственного достоинства. Руки дрожали. Она упала на кровать, и ему пришлось отступить.

— Уходи, — сказала она наконец. — Уходи, пока я не сказала иначе.

— Магдалена, ты же знаешь, я не из тех людей, которые обнимаются — я из тех, которые испортят твою жизнь, если не сделаешь, что я говорю. Ты моя собственность!

— Я жена твоего сына, Вальтеро! — Накричала она на него, — я не твоя собственность и никогда ею не буду!

Он резко наклонился, обхватил её кисти рук и впился в девичьи губы, она ему не отвечала, а он продолжал настаивать. Его губы переместились на её шею и грудь.

— Я никому тебя не отдам! — Проговорил он, прижимая ее тело к своему, она перестала сопротивляться. Плакала. Он прошептал ей на ухо:

— Я твой хозяин, Магдалена. Ты от меня уже не убежишь... — Он отпустил ее.— Я не позволю тебе плакать. Ты дорога мне, моя жена - мой статус, но, ты часть моего сердца, которое поджигает во мне пламя. Просто позволь мне любить тебя так, как любят настоящие мужчины. Я сделаю всё, чтобы ты была самой счастливой, находясь в моих объятиях. 

Он смотрел на неё ещё несколько секунд — как будто читал последнюю страницу — затем тихо вышел в тень коридора. В её груди билось много страхов, но теперь к ним прибавился новый фактор: понимание, что у него есть не только обещания, но и готовность применить силу, если он посчитает нужным. 

Чечилия, проходя мимо, заглянула в комнату и на мгновение замерла. Её глаза говорили ясную вещь: «Будь осторожна». Она подошла и молча поставила возле кровати чашку с ромашковым чаем — жест, который был одновременно заботой и предупреждением.

Магдалена закрыла глаза. Выдох. Ночь не уносила вчерашнего и не снимала грозы, что висят над ней. Но в глубине сердца рождалось нечто другое — не смелость, а ясность: ей нужно было действовать, и действовать быстро. Она больше не могла позволить себе быть только марионеткой — нельзя, чтобы чьи-то «люблю» становились ружьём, а «защита» — оковами.

Она бросила себе тихое, но твёрдым обещание, брошенное самой себе: она станет не предметом, а игроком. И если мир будет давить — она ответит. Это не было криком силы, это был план; маленькие шаги, которые надо было начать уже сейчас. Если она будет молчать, то Дьявол окунет ее душу в Ад...

Заметка 14: 

Стать заложницей Дьявола. 

Поддаться искушению - значит потерять свободу и получить ключ от золотой клетки. 

От автора: 

Всем приветик мои хорошие❤ Как вам глава? 

Что думаете по поводу всего происходящего?

пишите скорее свое мнение в комментариях❤❤❤❤❤❤❤