Глава 5

– Просыпайся, Аманда! – Андреа уже стояла на пороге комнаты; одной рукой она придерживала дверь, а другой слегка уперлась в бок, – К девяти придёт мистер Коллинз, он добродушно согласился посетить нас и принести все необходимые на триместр задания, поэтому ты сможешь приступить к учёбе сегодня же. Спускайся к завтраку. Скорее!

Мать вышла, оставив дверь в комнату на половину открытой; спустя секунду на лестнице послышались быстрые шаги. Аманда, всё ещё пребывая в сонном бреду, повернулась на спину, потёрла глаза и взглянула на настенные часы – стрелки показывали семь пятнадцать. Она на миг пожалела о недавних ночных бдениях на майке, но вдруг вспомнила про дневник. Старая тетрадь всё так же покоилась на окне, заваленная горой маленьких атласных подушек. Чтение бабушкиных мемуаров по-видимому откладывалось до обеда.

Когда Аманда спустилась в кухню, стол уже был накрыт к завтраку.

– Садись и ешь быстрее, а то ты любишь ковыряться в тарелке, – Андреа пребывала явно не в лучшем расположении духа с самого утра, – Мне надо убрать всё до прихода мистера Коллинза. И оденься потеплее – в доме холодно, а котёл прогреется не раньше полудня... Джордж! Ты давно должен был встать!

Брат, в кое как застегнутой рубашке, помятый и полусонный, громкими шагами сбежал с лестницы и, даже не обернувшись в сторону кухни, вылетел в коридор.

– Проспал, опаздываю! – Он схватил с вешалки пальто и, не медля ни секунды, помчался к пристани.

Андреа лишь коротко вздохнула. Вдруг скрип открывшейся входной двери раздался вновь, но на этот раз он был долгий, осторожный. Мать было подумала, что вернулся Джордж, но в кухню тихой, медленной поступью вошла Саманта. Андреа, едва взглянув на дочь, всё поняла.

– Снова поссорились?

Саманта не ответила. Отодвинув стул, она присела, опустила локти на стол и зарылась ладонями в волосы.

– Он вздумал ревновать, представляешь? –подняв голову и горько усмехнувшись, она посмотрела куда-то вперёд, в пустоту, – Вчера я ходила в Спиритс, хозяин – мерзкий тип без половины рта зубов – сказал, что готов взять меня разносить пиво. Им не хватает официанток, а опыт общения с невменяемыми гостями у меня есть, и тяжелые подносы я носить умею. Он платит хорошо, не Берлингтон, но для этой дыры достойно.

– Так иди работать. Роберт ни цента тебе даёт и не даст. Ты вышла замуж не за мужчину, а за призрачный гений. Будь он человеком, а не паразитом, смог бы найти себе место по статусу, и не вынуждал бы тебя обсуживать пьяных распутных рыбаков.

– Не говори так! – Саманта в ярости вскинула глаза на мать, – Что ему по статусу? Лить металл, стоя у раскалённых печей? У меня достойный муж, он настоящий интеллектуал.

Андреа залилась смехом, злорадным, ядовитым, и вдруг с иронией посмотрела на старшую дочь.

– Видишь сковороду на плите? – она глазами указала направо, – В ней и то ума больше, чем в Роберте, чем в вас обоих. Ты знаешь, мы с Майклом не станем тебе опорой, пока рядом вертится этот подхалим. Развелась бы, пока детей нет, и дело с концом, – Андреа отвела прожигающий насквозь взгляд от лица дочери и на минуту задумалась, – А почему ты решила переехать с нами?

– Говорила же, Роберту полезен морской воздух и тишина. Помогает сосредоточиться, – Саманта будто была ошарашена неожиданным вопросом, она вдруг выпрямилась, вся напряглась и опустила глаза, – А вообще, зачем я пришла? Ты права, я безумно глупая, раз ждала от тебя слов поддержки, а не допроса с пыткой.

Она резко поднялась и уже собиралась уйти, но мать в одно мгновение оказалась возле дочери и мягко усадила ту обратно на стул.

– Прости, прости! Ты не подозреваешь, как меня это злит. Он мучает тебя, а мне ничего не остаётся, кроме как молча на это смотреть, – Андреа встала позади Саманты, положила руки ей на плечи и со страдальческим видом уткнулась в макушку, – Если тебе важно правда дорого доверие Роберта, я могу попробовать устроить тебя в лавку. Она сейчас простаивает, но я планировала заняться поисками покупателя, так что если он всё-таки найдётся, и мы её продадим, договоримся с новыми владельцами – будешь торговать рыбой.

– Я подумаю, – Саманта легким движением сбросила руки матери с плеч.

– Ты решила продать лавку? – Весь разговор Аманда старалась быть как можно более незаметной, тихо ликуя, что Саманта сумела перенести утреннее недовольство матери на себя, но слова Андреа о продаже лавки её по истине шокировали, и она впервые не смогла умолчать.

– Мы в Эрбфорде ненадолго, а бизнес больше некому принять в наследство. Мне жаль, но с изжившими себя вещами иногда лучше попрощаться.

– А это поместье? Мы тоже его продадим? – Аманда в волнении смотрела на мать, а тем временем в её душе будто проснулось ужасное осознание, которое она так долго предпочитала игнорировать. Вероятно, это последний год, который она проведёт в Эрбфорде.

– Боюсь, что да, – Андреа сочувственно улыбнулась и проследовала к плите, – Саманта, побудь в доме до ужина. Последние месяцы мы редко собирались семьёй.

Позже, после завтрака, когда мать и сестра остались в кухне убирать, Аманда с тяжёлым сердцем поднималась в комнату и вдруг остановилась у первой двери в коридоре. Она долго стояла в раздумьях, переминаясь с ноги на ногу, но всё же повернула ручку и вошла. В тусклой прежде комнате было светло; дедушка стоял спиной к Аманде, он раскрыл шторы и теперь судорожно пытался расстегнуть пуговицы на ночной рубашке.

– Андреа, помоги мне! Пальцы дрожат, а мне надо быть в лавке к девяти. Твоя мать сказала, что в гостинице в Сторменде ждут поставку, – Джеймс обернулся и строго посмотрел на Аманду, ожидая, что та к нему подойдёт.

– Нет, нет! Лавка не работает, дедушка, ты помнишь? – Он не узнавал внучку, но Аманду поразило, с какой уверенностью Джеймс говорил. Будто всё по-прежнему, будто болезни и не было, – Отдохни, ты, вероятно, устал.

Она медленно подошла, взяла его под локоть и, проведя до кровати, помогла лечь.

– Аманда? Что ты здесь делаешь? Где Маргарет? Позови её!

– Не вставай! Бабушка на кухне, она занята. Давай я тебе почитаю, – Аманда взяла с прикроватной тумбы старую книгу с мягкой обложкой, в середине которой виднелась закладка в виде оторванного клочка бумаги.

Она пробежалась взглядом по страницам – это была бабушкина книга, недочитанная, оставшаяся в том самом виде, в котором её в последний раз брали в руки. Аманда ничего не успела сказать, ничего не смогла сделать. Похороны стали для её сознания скорее бредом, страшным сном, и она не представляла и не хотела представлять, как однажды придёт на могилу. Поймёт, что Маргарет больше не здесь, она не гуляет по поместью эфемерным существом – её просто нет. Она внизу, лежит, прикрытая тяжёлым мраморным камнем.

Жизнь давно казалась Аманде бессмысленной, лишь память о прошлом сохраняла ей рассудок в череде бесконечно тянущихся одинаковых дней. Она не выбирала болезнь, не выбирала мать, не выбирала каждую секунду испытывать страх и отчаяние при мысли: «А что будет дальше?» Её собственное тело будто не хотело жить; не принимало еду, ломалось и болело, когда она пыталась покинуть дом, разум наполняли галлюцинации и мысли, которые без конца крутились по кругу, неизменчивые, пугающие, не оставляющие надежды.

Она так и не прочла ни единой строчки, а дедушка уже заснул – вероятно, ему мучила головная боль. Аманда отложила книгу, присела на постель и взяла его за руку.

«Я буду держать его за руку, пока могу, разговаривать с ним, даже если он промолчит в ответ. В конце концов, это всё, что у меня осталось. Семья – больше ничего нет. А когда и этого не станет... Всё равно, что со мной будет», – думала Аманда, смотря на мирно спящего деда.

Иногда ей удавалось отбросить предрассудки, она будто смирялась со своим положением и становилась спокойной. Может учёба сможет её развлечь, сместить фокус внимания на нечто иное, более глубокое, обширное, способное вывести ум из круговорота однообразных мыслей.

Мистер Коллинз действительно появился на пороге поместья ровно в девять. Он застал Аманду томительно смотрящей в окно её комнаты и дважды постучал пальцами в уже открытую дверь. Она обернулась; у входа стоял невысокий мужчина, возрастом чуть за тридцать, с высоким лбом и небольшими тёмными глазами, которые казались ещё меньше из-за очков в квадратной оправе. Внешне он был непригляден – воротник рубашки выглядывал из-под горчично-жёлтого джемпера, темная чёлка, зализанная набок, строгие, но явно поношенные туфли из кожи. Однако прямой взгляд выдавал в нём природный ум и начитанность в сочетании с яркой проницательностью. Вероятно, он был из тех, кто долгие годы получал премию за заслуги, имел нестандартный подход к образованию и считал себя выше посредственных коллег.

– Я принёс материалы для этого триместра, – мистер Коллинз принялся доставать из большого дипломата толстые учебники, школьный план с системой оценок и какие-то материалы для учёбы, – Это всё, что понадобится для основной подготовки. Ты можешь выбрать дополнительные дисциплины, которые хотела бы изучать. Наша школа предоставляет на выбор два языка, несколько секций и кружков и даже профессиональный курс по торговле. Если я не ошибаюсь, твой брат также учится у нас? Он может принести необходимые книги из библиотеки. Мне нужно записать тебя в список, если ты готова выбрать сейчас. Я присяду?

Водрузив стопку учебников на стол, учитель поправил очки, поставил опустевший дипломат на пол и опустился на деревянный стул.

– Прошу прощения, я не представился. Меня зовут Стивен Коллинз, я занимаю главный педагогический пост в твоём классе. Координирую учебную деятельность и среди прочего помогаю ученикам в адаптации. Так что, по всем вопросам, я к твоим услугам. По поводу оценивания результатов по текущему триместру, в нашей школе всё довольно типично. Средний балл рассчитывается по итогам выполненных домашних заданий. Участие в дополнительных кружках добавляет баллы, что, естественно, поможет при поступлении в колледж.

– Не уверена, что продолжу обучение после школы, – Аманда, опустив глаза, ковыряла ногтем выбившуюся щепку на подоконнике, – В программе школы есть художественный кружок?

– Почему ты не хочешь поступать? – Мистер Коллинз в недоумении сдвинул брови, – У школы отличная система подготовки, подумай о том, что может быть интересно лично тебе; математика, физика, может биология или основы социологии. Художественная студия у нас так же есть, но боюсь, её придётся посещать лично. Признаться, мне не слишком понятны причины твоего домашнего обучения, во всём Эрбфорде нет других таких учеников, но школа не спрашивает об этом, если родители выражают желание учить ребёнка на дому. Так куда мне вписать тебя: испанский или немецкий язык?

– Испанский, – Аманда махнула рукой, ей было не важно, что за предмет ей достанется. Вряд ли учёба пригодится, когда мать таки найдёт «достойного» мужа для неё, – А художественный кружок... Надеюсь когда-нибудь я смогу присоединиться.

– Тебе в любом случае придётся прийти на итоговое тестирование по результатам триместра, у тебя не имеется медицинских показаний для сдачи его дома. Где ты обучалась раньше?

– В Берлингтоне в средней школе, а потом в Харбор-Вью, – Аманда похолодела от слов мистера Коллинза о предстоящем посещении школы. Ещё вчера она хотела выйти на улицу, но теперь осознание неизбежности этого выхода вводило её в стопор, и она терялась в словах, – Это женский пансион недалеко от Элкхорна в Джорджии.

– Слышал, одна из лучших школ страны. Уверен, после такого опыта, в нашей школе тебе будет легко. Мы ждём тебя, у нас чудесные ученики. Они будут рады новой ученице. Не забудь посмотреть материалы, я зайду через две недели забрать выполненные работы. Если что-то понадобится, передавай через брата. И скажи ему, чтобы зашёл в библиотеку за учебником по испанскому, – мистер Коллинз хлопнул себя по коленям, медленно встал, поднял дипломат и вышел, затворив дверь.

После ухода учителя, Аманда припала к подоконнику и отчаянно попыталась собрать хаотично мечущиеся мысли. Ей придётся выйти из поместья – из мимолётного желания, из безумной идеи это событие вдруг стало осязаемым, имеющим дату, конкретный день. Оно стало неизбежным. От одного лишь понимания этого её бросало в дрожь, сердце отказывалось биться, а желудок сводило болезненной спазмой. Она схватилась за ручку окна и распахнула его настежь – нужно было подышать, как можно глубже, как можно дольше.

Чувство разбушевавшейся паники медленно уходило с каждым глотком воздуха. Аманда собиралась было закрыть окно, как вдруг заметила у ворот высокого мужчину, неспешно идущего к дому. Он был одет в черное, длинное, достающее почти до щиколоток, пальто, а в его руках болталась трость. Мужчина казался знакомым, и вдруг Аманду будто ударило озарением – это врач, о котором говорил Джозеф. Тот самый Эммануэль Гиллеберт, она видела его у гостиницы в день приезда в Эрбфорд.

Может он и не сможет ей помочь, но Аманда слишком устала от жизни, которой управляла её болезнь, чтобы пренебречь этим шансом. Она, нервно кусая губы, выжидающе простояла у окна с пол часа, слушая, как мужчина с Андреа, тихо переговариваясь, поднялись в комнату деда и, наконец, вышли из неё. На лестнице послышались шаги и материнский голос, неустанно чем-то донимающий мистера Гиллеберта.

Аманда помедлила, раздумывая, что скажет врачу, разрешит ли Андреа с ним заговорить, но намерение решить осточертевшую проблему было сильнее, и она таки спустилась в гостиную. Мать разливала по маленьким чашкам чай и была явно встревожена, она говорила с мужчиной тихо, а её голос звучал глухо и обреченно. Эммануэль Гиллеберт сидел, вальяжно опрокинув ногу на ногу, но в его взгляде читалась задумчивость, он внимал каждому слову собеседницы.

– Мам, – Аманда неуверенно встала у лестницы. Врач, сидящий к ней спиной, услышав чужой голос, в замешательстве обернулся, – я могу поговорить с мистером Гиллебертом? – Она бросила на него мимолётный взгляд, – Наедине.

Андреа помялась, дочь явно прервала важный разговор. Она, пребывая в легком недоумении, смотрела то на Аманду, то на мужчину напротив, но оба предательски молчали, ожидая, что же скажет сама Андреа. 

– Конечно, милая, если Эммануэль не против, – она слегка махнула рукой в его сторону, – Мы только закончим, и он к тебе подойдёт.

– Я буду в саду, – Аманда чуть кивнула мужчине, улыбнулась и направилась к задней двери.

Снаружи уже чувствовалась осень. Кучевые облака, тяжёлые, грозно нависшие над поместьем, тянулись по небу, заволакивая его сизой дымкой, воздух остыл, а с моря неслись быстрые потоки ледяного ветра, от которого на глаза наворачивались слёзы. Аманда, всё ещё стоя у заднего крыльца, повыше натянула воротник шерстяного свитера и, спрятав пальцы в рукава, двинулась в сад. Она присела на кованный стул, стоявший в глубине разросшихся рододендронов и многолетних хризантем, от остывшего металла по телу волной разлился пробирающий до костей холод. Аманда подернула плечами и натянула свитер до самого носа.

Она даже не знала, чья на ней была одежда. На чердак поместья долгие годы Андреа свозила всякий хлам ­– детские игрушки, ненужную одежду, поломавшую технику – мать ничего не выкидывала, тщательно собирая давно изжившие себя вещи, будто трофеи. Здесь, в Прэнтон-Хиган, за исключением выходов в город, семья надевала то, что было непригодно для носки в Берлингтоне. Андреа тщательно следила за тем, чтобы новая, чистая, нетронутая одежда была вынута из шкафа лишь для особых случаев, поэтому и шерстяной свитер, и вельветовые коричневые брюки на Аманде были выданы ей матерью. Вероятно это были старые тряпки Саманты. А может свитер и вовсе принадлежал когда-то Маргарет.

За тщетными попытками согреться и забыться размышлениями, Аманда не заметила, как у задней двери появился мистер Гиллеберт. Он махнул рукой в сторону мыса, как бы предлагая пройтись, и медленно двинулся в направлении калитки, ведущей из сада к морю. Аманда поспешила за ним.

Она настигла Эммануэля, когда тот свернул на боковую тропу, огибающую остров и ведущую к маяку.
– Зачем вам трость? – Аманда внимательно оглядела мужчину с ног до головы, и её внимание привлёк блестящий антикварный наконечник, столь выбивающийся из строгого, но по-современному уточнённого образа врача, – Вы не хромаете.

– Это подарок, – врач сразу перешёл к делу, даже не взглянув на спутницу, – Прости, что заставил тебя бродить на ветру в такой холодный день, но в поместье судя по всему даже у стен есть уши. Здесь нас никто не потревожит. О чём ты хотела поговорить?

– Я даже не знаю, с чего начать, – Аманду смутил и тон врача, и его резкий, ударивший прямо в лоб, вопрос.

– Начни с начала, – мистер Гиллеберт вдруг глубоко задумался, – Аманда, давай условимся о некоторых ключевых моментах. Первый, сейчас я не врач, а это не приём, а беседа, из чего вытекает следующее – я не обязан (и не имею желания) докладывать Андреа то, что ты скажешь. Всё останется между нами. За свои профессиональные услуги я беру плату, за этот же разговор я не приму от твоей семьи ни цента. У меня хватает платёжеспособных пациентов в Сторменде, а ты не моя пациентка, – Эммануэль с пол минуты внимательно вглядывался в лицо Аманды и как ни в чём не бывало продолжил, – Считай это обсуждением всего сущего с участливым другом. И обращайся ко мне на «ты», я не настолько стар. По крайней мере себя таковым не считаю. Присядем?

Мистер Гиллеберт легким движением снял пальто и разложил его прямо на траве возле мыса.

– Мне кажется, нет, я уверена, что схожу с ума, – Аманда, обняв колени, присела около врача, который блаженно растянулся, подперев голову рукой, и теперь задумчиво вглядывался в горизонт. Его лицо сияло беззаботным спокойствием, и он никак не отреагировал на её громкие слова, лишь переминал пальцами сухой стебель осоки, поэтому она в замешательстве продолжила, – Всё произошло примерно через неделю после того, как я вернулась домой из Харбор-Вью – это частный женский пансион недалеко от Элкхорна, где я училась до Рождества. Там произошло... Много всего. Мама быстро переопределила меня в школу, куда я ходила до отъезда, и жизнь стала такой же безликой, однообразной и утомительной, какой была всегда. Вернее раньше мне казалось, что она скорее безмятежная, умиротворённая, но потом я поняла, что на деле это было лишь существование. Знаете почему мама выбрала именно этот пансион? (Аманда позабыла, что врач просил не обращаться к нему претенциозно) Он превосходил все показатели других школ, бесспорно, но к тому же располагался всего в трёх часах езды от Берлингтона. Она могла буквально дотянуться до меня рукой. Приезд домой стал чем-то вроде ведра с ледяной водой – я никогда не была и не стала бы частью того мира, которым жили воспитанницы пансиона. У всех людей есть окошко, маленькая ниша, где они располагаются, будто в коробке. Я представляю это как бесконечно огромный черный квадрат с отверстиями, в каждом по одному человеку, а меня там нет. И все попытки забиться в одну из коробок заведомо провальны – они все заняты и каждый раз выплёвывают меня, словно ненужный хлам. Говорят: «Нет, ты снова ошиблась! Твоё место не здесь».

– Что конкретно началось после приезда домой? – мистер Гиллеберт бросил соломинку и пристально взглянул на Аманду.

– Помешательство, – она отвела глаза, – Вы верите в небесную кару? Я тоже нет, но каждую ночь, каждый раз, когда на город опускалась темнота, мне казалось, что за дверью комнаты стоит нечто. Принюхивается, тихо переминается с ноги на ногу, выжидает, оно не хотело нападать, лишь мучило, питалось страхом, отчаянием. Сначала все думали, что меня пугает темнота, тогда папа прикрутил над кроватью ночник, но это не помогло. Стало лишь хуже; теперь я знала, что оно меня видит, наслаждается тем, что я жду его. Я перестала спать, перебивалась дневным сном после учёбы, но одной ночью мне почудилось, будто открывается дверь. Тогда я прильнула к ней, держала, что было силы и плакала, так сильно, что начала кричать. Я и раньше ночами стояла возле неё, смотрела часами на ручку, не отводя глаз, потому что если бы перестала, дверь непременно бы распахнулась. Вы можете вообразить рассудок человека, который не спит, мечется в агонии и с ужасом ждёт, когда придёт темнота? Мой помешался настолько, что я была уверена каждой клеточкой тела в реальности происходящего, и никакие доводы логики и здравого смысла не могли убедить меня в обратном. Опасность здесь, и меня отделяет от неё лишь хлипкая деревянная дверь.

– Ты видела признаки чьего-то присутствия наяву? Может слышала голоса, чужеродные звуки? – мистер Гиллеберт будто и впрямь верил сказанному, на его лице не было и тени усмешки.

– Нет, я понимала, что оно только в сознании, – Аманда резко покачала головой, невидящим взглядом смотря в пустоту, будто внутрь самой себя – Это было худшим проявлением помешательства. Я знала, что наяву никого нет, за дверью было пусто, но я более всего боялась увидеть, потому что это означало бы совершенное сумасшествие, бесповоротное, необратимое. В сущности мне были не так страшны монстры – до ужаса меня пугала я сама, а точнее то, что вытворял со мной собственный разум. Он перестал принадлежать телу, сознанию, заставлял меня думать, что я не одна, сам сводил меня с ума, ни кто-то другой. Иногда в полудрёме я слышала, как меня называют по имени, шепчут его прямо в ухо обжигающе горячим дыханием. Потом я стала чувствовать чужое присутствие и днём, оно стояло и наблюдало, как я наливала чай, рисовала за столом, всегда смотрело в спину и исчезало, стоило мне обернуться. Реальность сплелась с видением настолько, что их невозможно было отличить друг от друга. Только дома, нигде больше меня не посещало это чувство.

– В кругах поборников мистики тебя бы сочли медиумом, настоящий клад для внушаемых умов, – Эммануэль откинул голову и иронически рассмеялся, – Смею заверить, ничего общего с сумасшествием оно отнюдь ни имеет. Страх – это сильнейшая эмоция, сильнее привязанности, любви и, даже пожалуй, влечения. Он может принимать осязаемую форму или внешнее выражение, когда человек уже не в состоянии бороться с ним. Внутри ты чувствовала себя уязвимой, незащищенной, одинокой, я ведь прав?

– Пожалуй, – Аманда, ещё ниже склонив голову, разглядывала узор в виде ромба на внутренней стороне пальто врача, – Родители пропадали в конторе, Саманта съехалась с мужем, Джордж – он жил своей жизнью, а я утратила всё, что когда-то казалось обыденностью. Даже здравый рассудок. Хотя, если подумать, он всегда был особенным. В детстве я рассказывала маме, что вижу высокий чёрный силуэт в дверях, даже рисовала его, а в начальной школе она с неделю просыпалась и видела меня, неподвижно стоящей у изголовья кровати. Я, конечно, этого не помню, но её настораживали эти выходки. Вы правы, мне ужасна лишь одна мысль об отречении от семьи, о покинутости ими. Я не могу выйти из дома, не ожидая нового приступа, как же тогда проживать дни в абсолютном одиночестве?

– Ты хорошо спишь? Галлюцинаций, как я понимаю, больше нет.

– Они закончились так же неожиданно, как и пришли. Однажды я просто устала бояться, – Аманда прикрыла рукой внезапно явившуюся смущенную улыбку, – Теперь оно страшилось меня. Это нелепо и глупо, но в один момент я заговорила с ним, мысленно. В ярости кричала, что это мой дом, моё сознание, и никто и ничто не имеет власти над ним. Не все призраки улетучились из головы, но этот точно. Раньше семейный дом на Берчвуд-стрит ощущался клеткой, поедающим заживо чудищем, порой я даже выбегала на лужайку ночами, лишь бы не оставаться более в нём. Было так невыносимо, что хотелось броситься из окна или бродить до рассвета по улице, только бы не видеть, только бы не слышать всего, что посылал мне разум. Это были ночи в ожидании кошмара, ещё секунда и за дверью заговорят, зашепчут, постучат в неё, я кожей ощущала – так и будет, всего одна секунда. В один день я просто перестала защищаться и напала сама. И вдруг дом превратился в крепость, защищённую во все оружии, защищающей меня. Вот только появилась новая проблема...

– Приступы, – мистер Гиллеберт серьёзно взглянул на Аманду, он уже прикидывал, с чем ему предстоит иметь дело, – Твои страхи не исчезли, они лишь вылились в новую форму, которую гораздо сложнее искоренить. Тебе стоит понять одну вещь, приступы не пройдут сами собой, подобно видениям. Они - есть глубинные переживания, засевшие в сознании, а это похоже на привычку. Тебе придётся научиться жить иначе, ни один, даже самый именитый врач, не сможет помочь, пока твой собственный разум не изменит вектор мысли. Но я готов оказать содействие. Не обещаю, что всё пройдёт быстро и безболезненно, однако, Аманда, ты не сумасшедшая и даже не больна в коем-то роде. Приступы могут уйти.

Лицо Аманды озарилось, у неё не было ни единой мысли, ни единой надежды на спасение, и вот – всё ещё может измениться.

– Предлагаю подробнее обсудить проблему в следующий раз, как я посещу поместье. Постараюсь сделать это в скором времени, – Эммануэль вынул из кармана пиджака небольшой блокнот и принялся что-то писать. Спустя минуту он протянул Аманде оторванный лист бумаги, – Это адрес гостиницы, где я остановился, и телефон. Можешь позвонить на него или отправить письмо, если что-то понадобится.

Врач резко поднялся и, отряхнув пальто, подал его вставшей вслед за ним Аманде.

– Надень, пока будем идти до дверей, ветер поднимается.

Когда они вошли в поместье, мистер Гиллеберт добродушно кивнул на прощание и двинулся в коридор, где его тут же настигла Андреа. Аманда, увидев, как встревоженная мать донимает врача вопросами, остановилась на лестнице и дождалась, пока мужчина покинет дом.

– Что он тебе сказал? – Она, спустившись на пару ступеней, выпытывающе вгляделась в озабоченное и уставшее материнское лицо.

– Сказал, что ты глупая трусиха, вот что! – Андреа потирала пальцами разнывшуюся от боли голову, – Мучаешь людей зря.

– Я тебе не верю, – голос Аманды прозвучал тверже и непреклоннее, чем она ожидала.

– Твоё право! – Андреа, ни секундой не взглянув на дочь, развернулась и исчезла за стеной кухни.

Всё получится, она выберется. Сердце Аманды ликовало, она долго бродила по комнате, не в силах прервать разбушевавшийся поток мыслей. Её жизнь впервые за долгие месяцы озарилась надеждой.