Глава 4

Чуть меньше недели прошло с похорон Маргарет Аллертон, а стены поместья на острове уже познали шум громкой брани. В понедельник на предрассветной кухне шла ожесточенная ссора.

В начале шестого, когда первые лучи солнца едва проникли в комнату, Аманда дрожащими руками подхватила сумку, стараясь не скрипеть старыми половицами, прошла в двери, отделяющей её комнату и коридор, и прислушалась – снаружи было тихо. Она медленно пробиралась к лестнице, когда в спину ей ударил материнский голос.

– Ты чего так рано встала? – Аманда обернулась и замерла. Сонное лицо Андреа вдруг сделалось тяжелым, как камень. Обреченно вздохнув, мать двинулась к лестнице и протянула руку, чтобы забрать сумку, - Так, отнеси это в комнату и спускайся, поговорим.

– Нет, я её не отдам, – Аманда резко одернула плечо.

– Ты хочешь со мной поругаться? Нет? Тогда положи сумку, откуда взяла и спускайся. Я жду, – лицо Андреа было злым, не похожем на материнское. Это был тот момент, когда она уже все решила и не терпела никаких возражений – будет так, как она сказала.

Аманда обреченно спустилась вслед за матерью, крепко сжимая сумку, будто холщовая бесформенная ткань была её единственным шансом на спасение. Андреа ловко отмахнула полы длинного халата, зажгла плиту, подхватила маленькую кофейную чашку, достала старую сковороду и со стальным спокойствием хлопотала за приготовлением завтрака.

– Ты никуда не пойдешь. Я сегодня же дойду до школы и договорюсь о твоем домашнем обучении, – она обернулась на неподвижно стоящую Аманду, равнодушно осмотрела уже одетую и готовую к выходу дочь, и вновь вернулась к делу.

– Я хочу вернуться в школу, вернуться к людям. Это новое для меня место, всё будет иначе...

Звон битого стекла прервал её мысль. Кофейная чашка вылетела из материнских рук и с размаху ударилась о кухонную тумбу, стоящую отдельным островом.

– Почему ты такая глупая?! Или может оглохла? – лицо Андреа заливалось гневом, она, крича в порыве ярости и злобы, взмахивала руками, плевалась, и вдруг вновь затихла, – У нас и без тебя полно проблем, Аманда, ты останешься дома. Я не собираюсь заново переживать весь тот кошмар, который ты однажды уже учинила. Ты не вернёшься в школу до её окончания. Раз ты так рано встала, поможешь мне сегодня с садом, бабушкины цветы уже все заросли.

Андреа опустилась локтями на тумбу и медленно потирала виски – к сорока трём годам она временами сильно уставала быть матерью.

– То есть ты изначально не собиралась меня отпускать? – Аманда, впервые подняв глаза на мать, шагнула вперёд, - Зачем было лгать, что выслушаешь меня, что отпустишь, когда я буду готова?

– В Берлингтоне ты пела по-иному, моя дорогая. А сейчас, когда появился шанс плести новые козни и отравлять нашей семье жизнь, ты решила им воспользоваться? Ни за что! – Андреа выпрямилась и посмотрела в сторону дочери, но её взгляд был направлен за плечи той, куда-то в пустоту, – Знаешь, я всегда думала почему матери так хотят избавиться от своих дочерей, о, теперь я поняла. Ты до ужаса мне надоела.

Аманда сглотнула ком, всё это время предательски подбирающийся к горлу. Первая слеза, чистая и соленая, упала на воротник платья. Она поймала материнский взгляд, сухой и холодный, но Андреа улыбалась – слегка, краешком губ, будто смеялась собственным мыслям.

– Я тоже не хочу тебя видеть, – Аманда уже не сдерживалась, слезы текли по щекам нескончаемым потоком. Ей нужна была мама, но мама никогда не изменится.

– Прекрасно, – Андреа говорила холодно, но в её голосе слышались ноты облегчения, – Тогда иди вон. В восемь чтобы была в саду.

Андреа развернулась к плите, не желая продолжать разговор, ей было безразлично на мольбы Аманды, лишь бы ноги той не было за дверьми поместья. Она винила себя за срыв, не из жалости, не из осознания неправильности своих слов, а из сожалений о потерянном контроле. Над собой, над дочерью. Криком и злобой никого не удержать, Аманда не должна расти в страхе, она должна захотеть подчиниться, ведь так лучше для неё самой.

Джордж появился на лестнице в момент затихшей ссоры, он действовал как отец – старался не влезать. Сочувственно улыбнувшись в опухшее, раскрасневшееся лицо Аманды, которая всё ещё сжимала сумку до побелевших кончиков пальцев, он прошёл на кухню и привычно поцеловал мать в щёку.

– Садись завтракать, родной. Ты наверное всё слышал? Ужасно, но твоей сестре нужно время привыкнуть к новому дому. Сегодня иди один, ты же помнишь, где оставил лодку?

Аманда стояла у эркерного окна комнаты, смотря, как брат выходит из дома (секундой ранее внизу хлопнула тяжелая дверь), быстрым шагом идёт к пристани; его кудрявую голову ласкал ветер, а белую легкую рубашку трепало от морского бриза. Он откинул волосы и принялся отвязывать лодку.

«Несправедливо. Он свободен, будто жеребец, сумевший сбросить осточертевшего всадника и выбежать на волю» - думала Аманда, когда дверь комнаты со скрипом приоткрылась.

– Снаружи так много опасности, море затягивает своими отливами и утаскивает на дно, люди черствы и жестоки, слоняются, как неприкаянные, не имеют ни цели, ни смысла, – Андреа опустила голову на плечо дочери, – Они лишь хотят опутать тебя обманом, страстями, а ты у меня такая наивная.

Мать развернула за плечи дочь и взглянула на неё с неподдельной нежностью.

– Прости меня. Поцелуй маму, покажи, как ты меня любишь, – она подставила щеку и улыбнулась, но Аманда легко оттолкнула её и прошла к кровати, – Что ж, пойдем, покажу тебе бабушкины цветы. Можем насобирать целый букет, а когда вернётся Джордж, накроем на стол, поставим его в вазу и приготовим лазанью.

– Почему я должна готовить для него?

– Потому что мы должны заботиться о тех, кого любим, – Андреа присела на кровать и пригладила длинные, мягкие, словно шёлк, волосы дочери, слегка потрепала макушку, вздохнула и поднялась, – Ну всё, пойдём в сад.

После каждой ссоры, после каждого конфликта всё повторялось по кругу. Мать не давала Аманде вдохнуть, оправиться, подумать, как тут же врывалась с извинениями, такими неискренними и лживыми, что она тут же их забывала. Всё, лишь бы дочь не бунтовала, была тихой, покорной, не успевала даже осознать слов матери, а уж тем более их обдумать.

– Я излечусь и уйду из этого проклятого дома, – Аманда поднялась и вылетела за дверь.

– Я жду не дождусь этого дня, милая! – Андреа залилась смехом. Подрастающие умы очень шатки и наивны, а её материнский долг не дать коварному миру и кончиком пальца коснуться той, кого она вырастила таким трудом.

Солнце шло к зениту, когда работа в саду наконец была завершена.

– Вот такой букет мы соберём тебе на замужество, – Андреа разглядывала аккуратно подрезанные бутоны.

– Я пока никого не люблю, – Аманда поднялась, с трудом разгибая ноющую спину, сняла перчатки и аккуратно вытерла с лица пот.

– А кто говорит о любви? Мы найдем тебе хорошего мужа, достойного человека, который сможет позаботиться о тебе. Саманта любила Роберта, и посмотри, где она теперь. Этот подхалим разбазаривает семейные деньги, живя здесь, будто король. И не выгонишь ведь мерзавца. Ни ума, ни таланта, только пишет свои книжонки, пока Саманта надрывает официанткой спину за три доллара в час. Мы с Майклом добились всего лишь потому, что работали сообща, как муж, как жена. И экономили каждый цент, только бы у наших детей была другая жизнь. Ты не станешь, как Саманта, нет, нет... Я этого не допущу.

Аманда устала от материнских слов, взглядов, нотаций. Её жизнь была предрешена. Она хотела ошибаться так, чтобы ошибки становились уроками, а не терзаниями совести, любить, чтобы любовь была светом, а не стыдом, доверять миру, будто он доверится в ответ. Она любила свои кандалы лишь потому, что любила мать. Даже если в этих кандалах её вели прямо к пропасти, как самого страшного преступника.

Почему Андреа стала такой? Уже под вечер, сидя на эркерном окне своей комнаты, Аманда ковыряла указательным пальцем крошечную дырку в подушке и не могла перестать думать. Саманта родилась, когда Андреа едва исполнилось девятнадцать, из-за этого она бросила колледж, вышла замуж за отца, который впоследствии открыл фирму, где Андреа всю жизнь трудилась на него бухгалтершей, личной секретаршей, распорядительницей и управляющей. Но какой была мама, когда ещё не стала мамой? Во всём Эрбфорде с этим вопросом Аманда могла пойти лишь к одному человеку.

Она послушно спустилась к ужину, молча вымыла посуду и, сославшись на усталость от дня, проведенного в саду, направилась в комнату. К десяти часам дом затих, Андреа погасила уличный фонарь, заглянула к Джорджу, который притворился мирно спящим в теплой постели, пожелала доброй ночи Аманде, что засиживалась за рисованием эскизов цветов из бабушкиного сада, и отправилась в кровать. Когда дверь за ней захлопнулась, Аманда выждала некоторое время, едва касаясь носками ковра, пробралась на лестницу и выскользнула в прихожую. Найдя старый керосиновый фонарь, она выбралась в сад через заднюю дверь. Ноги сразу промокли от ночной росы, но оттого было проще продвигаться к калитке, ведущей к мысу – трава не шуршала от шагов.

К ночи к берегам острова море принесло шквалистый ветер, на склоне не виднелось ни дерева, но тростниковые заросли, утопающие в песке и давно смешавшиеся с острыми стеблями осоки, мерно качались на ветру. Аманда укутала руки в колючую шерстяную кофту и прижала ладони к груди. Пусть настоящая осень ещё не пришла в Эрбфорд, с сумерками на город находила прохлада, а к ночи, вместе с морскими ветрами плыли и потоки холодного воздуха. Вокруг было тихо, слишком тихо. Дом на Берчвуд-стрит, в котором Аманда прожила всю жизнь, находился далеко от шумных улиц Берлингтона, однако такой тишины она не слышала никогда. У обрыва шумело море, его волны то и дело разбивались о мокрые камни, а затем вода плавными потоками уползала в темноту, из травы где-то вдалеке стрекотали кузнечики, и только маяк гигантской глыбой высотой в сорок футов, нарушал чистоту природных звуков. Он гудел, скрежетал, неестественно и железно.

Аманда подняла голову в надежде увидеть созвездия, но свет прожектора делал небо черным и безликим. Он раз за разом освещал округу, будто вот-вот сюда приземлится вертолёт – завораживающее и одновременно жуткое зрелище.

Хибара Джозефа Брукса стояла не дальше, чем в тридцати шагах от маяка, на самом высоком холме острова. Низенький, приземистый дом смотрителя выглядел удручающе. Белая краска давно облезла, оголив потемневшие от сырости и заросшие мхом камни, местами закоптившиеся от каминного дыма окна зияли чернотой, снаружи на боковой стене были хаотично развешаны рыболовные снасти, сети и удочки, на дворе, ничем не огороженном, красовались бочки с мутной водой. Аманда приблизилась и заглянула в одну из них, в нос ударил резкий запах водорослей – внутри плавали едва живые рыбы.

– Нравятся? Это зубаны, – Аманда вздрогнула и обернулась. Джозеф появился неслышно, будто призрак, – Сегодня улов был отличный, хватит на неделю. Добавить чесночка, соли, перца, в духовку и потом...

Старик ловко выловил одну из рыб, неожиданно поднёс пахнувшего тиной зубана к лицу Аманды и, издав характерный звук, щёлкнул зубами. Он хрипло рассмеялся, увидев её испуганное лицо, и бросил рыбу обратно в бочку – шутка удалась.

– Что вы здесь делаете? Я был на маяке; на днях приходил механик, сказал мотор в лампе барахлит, нужно следить, чтобы не погас свет. И ничего не починил, детали ему искать нужно, видите ли. Хитрый чёрт!

– Так ты здесь не один? – Аманда быстро оглядела двор, – И зови меня просто по имени. Я знаю тебя с детства, не нужно обращаться ко мне, будто мы впервые встретились.

– Как не один? Один. Я не просто смотритель, но начальник маяка. Когда-то был простым помощником у отца, но уже давно всем заведую в одиночку. Но это такая машина, понимаешь Аманда, – старику будто стало неловко, – её нужно обслуживать. А эта старая рухлядь ломается, будто хочет уйти в мир иной вслед за мной.

Аманда с грустью взглянула на старика. Он тоскует по Маргарет больше, чем показывает, даже сам заговорил о смерти.

– Я пришла поговорить о маме. Здесь мне больше не у кого спросить, а ты видел, как она росла и взрослела.

Ей было стыдно за этот разговор. За перекапывание прошлого, которое мать, возможно, хотела бы скрыть, за то, что она заново вскрыла ещё не заживший нарыв в памяти Джозефа. Она не расскажет о том, что знает никому, но может от этого знания глухая боль вечной обиды и непонимания станет слабее.

– Мама не знает, что я здесь, я ничего ей не расскажу. Обещаю! Джозеф, она несправедлива и относится ко мне, будто я её собственность. За что она так? Я просто хочу понять, – Аманда в бессилии опустила руки. Вероятно, старик ничего ей не расскажет, он просто не имеет на это права.

– Пойдём, милая, согреешься. Я тебе кое-что покажу, – Джозеф, легко обхватив Аманду за плечо, побрел в сторону маяка.

Его радовало, что она пришла именно к нему, а не искала приюта в лживых руках юных мальчишек, табаке или чего хуже дешёвой браге из местного бара. Ему совершенно не хотелось, чтобы Андреа прознала о её побеге, и он уже решил, что умолчит об этом, когда в следующий раз посетит Брайтонов. Просьба Аманды сущий пустяк, но если это сделает её менее несчастной, он готов рассказать, что знает. К тому же, не помоги он ей, юная душа не смирится, не найдёт покоя, а значит станет метаться, изматывая себя, и придёт неизвестно к чему. Если Аманде невыносимо в поместье, лучше её вторым домом станет маяк, где Джозеф за ней присмотрит. Ради того, чтобы не вызвать гнева Андреа. Ради Маргарет.

Старик распахнул, будто на последнем издыхании скрипнувшую дверь, и пропустил Аманду вперёд. Снял со стены фонарь и проследовал за ней по узкой каменной лестнице. Вскоре они оказались в одной из комнат маяка, служившей смотрителю и кухней, и спальней, и гостиной. Маленькое, бедно обставленное и едва освещенное пространство, выглядело на удивление уютным, тёплым и как будто родным.

– Помню как забиралась сюда в детстве и вытряхивала с нижних полок старые книги. Я не умела читать, зачем мне это было нужно? – Аманда вдруг сорвалась и, оказавшись у небольшого деревянного шкафа, присела – Вот же они! Всё те же, я помню эти картинки.

– Я специально ставил вниз те, что с картинками. Ты устраивала такой бардак, так что это хотя бы имело смысл, – Джозеф прошёл к маленькой плите на тумбе и принялся ставить чайник.

– А этот диван, ты его не выкинул? – Аманда прошла к криво стоящему дивану с низкой спинкой, который был аккуратно укрыт клетчатым пледом, – Я всегда забиралась наверх и спрыгивала на пол, раз за разом.

– Везде, где ты появлялась случался хаос, – Джозеф рассмеялся, – Удивлен, как этот маяк выдержал бурю под именем «Аманда».

– Мама была такой же? – Аманда, подобрав юбку, присела за небольшой круглый стол подле Джозефа и, будто она спросила об этом между делом, подхватила чашку и принялась отхлебывать чай.

– Я не знал Андреа ребенком, лет до шести, а может семи она жила не здесь, – Джозеф потупил взгляд, – Сама наверно знаешь, какой беспредел творился в тридцатые, Эрбфорда он не обошёл стороной. Если позволишь, я начну издалека, – старик будто перебирал в памяти события давно ушедших лет. Вдруг он тяжело вздохнул и продолжил, – Джеймс, пожалуй всё началось с него. Как сейчас помню, он появился в Эрбфорде в июне восемнадцатого. Постояльцы Спиритс (это было название местного кабака, где на втором этаже располагался мотель) потом рассказывали, будто он вошёл налегке, гордый, как к себе домой. Они уже хотели было вышвырнуть его, настолько раздражил он их своим появлением, но Джеймс оказался сговорчив. Попросил всем по пинте пива, разговорился. А чем ещё приманить местных пьяниц? Пойлом и деньгами (при них видимо был). Оказалось, он с юга, из Алабамы, отец умер, оставил наследство, ну и Джеймс поехал деньги по стране разбазаривать, – тут Джозеф неожиданно расхохотался, но как-то обречённо, – Вот же плут! Он был красив; гладко выбрит, чуть завитые тёмные волосы, лицо узкое, очерченное, брови широкие и вечно смеющиеся, чёрные, будто бездна, глаза. Не ровня нашим рыбакам! От тех тиной пахло, как от старой бочки, да и большинство из них напивались, будто весь мир забыть хотели. Я в те времена в Спиритс не был ходок, отец пил страшно, запойно, мать на тот свет и угробил. Я к бутылке так до двадцати одного то и не притрагивался, это потом... Ну не об этом!

Джеймс тогда поселился в мотеле, и вот как-то мы твоей бабушкой вышли из лавки (она там рыбой торговала, а я заходил помогать, мешки подтащить или ещё чего) и пошли в сторону побережья. Меня за неделю до этого на фронт попросили, думал во Францию зашлют, а получилось в Италию. Маргарет хотела попрощаться; все дни проводила со мной, развлекала, читала вслух, когда сидели вечером на берегу (в лавке свободной минуты не бывало). Она стойко перенесла эту новость, тогда многих молодых забирали, людей не хватало. Не плакала, только смеялась без конца и шутила, лишь потом расплакалась, на причале, когда отплывал корабль. И то я лишь украдкой заметил с палубы, как она махала, а потом отвернулась. Такая она была, – старик мрачнел с каждым словом, всё дальше погружаясь в себя, и не глядел на Аманду, – Давно это было.

Ну так мы прогуливались по берегу, а тут Джеймс; стоял у причала, нахмуренный, как туча, задумчивый. И приметил нас, точнее бабушку твою. Впился в неё глазами, как коршун и подошёл. На него все девки Эрбфорда вешались, млели, как он им сладко про свои путешествия пел. Тут выбор то был не велик, кого забрали, а остальные в бутылке тонули, тряслись, чтобы до них страшный рок не дошёл. А тут на те! Новое лицо, да какое. Но Джеймс этих девок как-то не замечал, был обходителен, вежлив, но в рамках. А на Маргарет будто цербер смотрел, с такой жаждой.

Я отплыл, она писала, но как-то все реже и кратко. Вернулся в начале ноября, холодно было и снежно. Меня ранило через месяц после прибытия, потом лихорадка началась, заражение страшное, уже смерть в спину дышала. Так я в госпитале и провалялся до выздоровления, а потом меня отрапортовали домой, а там уж и перемирие подписали. Она меня не встретила, – Джозеф будто всё ниже и ниже клонил голову, – Оказалось с Джеймсом браком сочетались за месяц до того. У неё отец болел, врач сказал не жилец, а что уж там, никто и не знал. Они и поторопились, чтобы его одобрения до смерти получить. Я был в ярости, побил твоего деда страшно (не горжусь, а все же надо было это тогда), хоть и самому потом дурно пришлось – рана воспалилась. А он как будто даже и позволил, еле в ответ отбивался. Маргарет проклял на чём свет стоит, плюнул в них и ушёл. Добрался до Спиритс и упился вусмерть. Чёрный день.

Мы двенадцать лет не общались потом. А Джеймс оказался дельцом, проворным, деловитым, то ли к деньгам, то ли к уважению тянулся. Я так и жил – с маяка до кабака и обратно. Слухи разные ходили, будто твой дед у банков деньги взял, вложил в лавку, работников нанял, сам уже в море не ходил. К нему половина мужиков из города переметнулось, кто в грузчики, кто в рыбаки. Платил он достойно. А бюрократией всякой поставил Маргарет заниматься, чтобы она не скучала. Всё в свои руки прибрал. Поместье это отгрохал, в двадцать шестом ещё (я лично всё строительство застал, каждый день мимо к пристани ходил). Там раньше хибара старая стояла, от отца ещё доставшаяся. Джеймс вроде рыбу стал на материк поставлять, связи наладил с ресторанчиками и лавками всякими, которые вглубь страны уходили. Дела у него шли как надо. Но детей у них не было. Я, признаться, даже думал, может это всё мои слова, может правда проклял их? Как я зол был страшно. По городу про Маргарет говорили нехорошо, то ли Бог покарал, вот она и набожная такая – грехи отмаливает, то ли от отца болезнью неизвестной заразилась. Я, признаться, тоже масла в огонь подбавлял. А потом, февраль то был наверно тридцатого, я шёл к вечеру мимо Прэнтон-Хиган (название то какое Джеймс дал) и услышал крики в доме. Шум, будто бойня разразилась. Вбежал в дом, а Джеймс стоял над твоей бабушкой– яростный, страшный. Она на полу с разбитой губой, кровь так и стекала. Я принялся их разнимать, а он набросился на меня в безумстве, а глаза всё те же чёрные. Собирался бить меня (а я в недоумении – за что?), и тут Маргарет грохнула его подсвечником, не сильно, но Джеймс весь затрясся и обмяк. Кричит: «Не позволю! Убирайся!» Она себя в обиду не давала, но и мне велела уйти. А за воротами Джеймс крикнул напоследок: «Мессалина! Вот ты кто! Деньги в церковь таскаешь, мои деньги!» А потом еле слышно и на меня пальцем указал: «Убью. Обоих».

Аманда была в ужасе, до этого момента она и не подозревала, какие отношения были между Маргарет и Джеймсом. Её детские годы в поместье помнились, как тёплые, радостные, она не слышала в этом доме ни единой ссоры, даже намека на конфликт. Джеймс был обходителен с женой, всегда ласков, скорее Маргарет позволяла себе редкие колкости и придирки, но дед относился к ним с шуткой. Неужели жизнь её бабушки была столь невыносима?

– Не подумай, Джеймс любил Маргарет, – Джозеф заметил на лице Аманды испуг, – Ты прости, что я так прямо. Конечно, он не должен был, но там была хитрая ситуация – Маргарет забеременела. Двенадцать лет без детей, любой бы подумал... Джеймс тогда где-то месяц прожил в Спиритс, а потом узнал от постояльцев, что я весь январь отсутствовал в городе (на Рождество загулял с одной дамой, так и пропал из Эрбфорда, а маяк на механика оставил, заплатил ему, конечно). Он вернулся, помирились, не знаю как, но она его простила. А там грянул кризис. У Джеймса весь бизнес рухнул, непроданной рыбы – море, она так и стухла всей партией, а новую везде брать отказались – денег нет, да и не нужна она им стала. Джеймс часть накоплений на зарплаты раздал, уволил рабочих. Но никто не бунтовал, тут у всех и удочка и сети есть, так что семьи кормили. А в сентябре Маргарет родила. Двое суток мучилась, но смогла. Они с Джеймсом позвали меня посмотреть на маленькую Андреа, твой дед будто другим человеком стал. Как он на неё смотрел, и как по-новому смотрел на Маргарет. Они разбили сад за домом в честь рождения дочки. Андреа болела, сильно и часто. То ли от недоедания, то ли от слабости врожденной. А денег все не было, ни у кого. Мы тогда стали понемногу общаться; Маргарет на глазах потухала, её такая меланхолия поглотила, что она иной раз и не хотела подходить в дочери. Джеймс все пытался крутиться, наладить новые связи, но их с Маргарет разлад нарастал. В тридцать третьем новый кризис наступил, я тогда сам одной рыбой и питался, а как ребенка кормить?

В нашей церкви (у нас тогда другой епископ проповедовал, не отец Альберт) Маргарет и посоветовали на время отдать дочь на попечение монахиням, куда-то в конгрегацию западнее Сторменда – местные монахини организовали там Общество милосердия. У Джеймса весь бизнес встал, лавку закрыли, а твоя бабушка не сдалась. В Эрбфордской пастве её все знали, даже уважали за непоколебимую веру и добродетельность. Она хоть и строгая была с виду, но рук не жалела, чтобы другим помочь; организовала при нашей церкви благотворительное учреждение (договорившись предварительно с епископом). Там женщины и шили, и овощи разные раздавали, которые на огороде за храмом выращивали, и обеды бесплатные устраивали для горожан. Даже пели в хоре, кто умел, чтобы в народ веру привнести. Джеймса она тогда пристроила рабочим, храм какой-то возводили на материке, он и уехал.

Уж не знаю, обижается ли Андреа на мать? Ты лучше сама спроси, но я так скажу – между ними всегда отношения были не самыми тёплыми, так что может и обижается. Она ведь из поместья сбежала, можно сказать. Как семнадцать стукнуло, так её и не видели. Андреа Эрбфорд ненавидела, презирала, хотела в люди выбиться, а здесь ей тесно было. Маргарет в церкви успокоение нашла, Джеймс лавкой занимался, а для их дочери места не нашлось. Она во всяких науках была хороша, математический ум, логичный, стройный. Ты на неё не похожа, – Джозеф украдкой глянул на Аманду и хмыкнул, – Она здесь, на земле, а ты, милая, там (он одними глазами указал куда-то под потолок). Ход вещей надо понимать, а люди хаотичны, лгут – не со зла, по привычке.

– И что же теперь? Как понять, куда идти, если только стоять и бояться ото всех ножа в спину? – Аманда впилась глазами в старика. Он ничем не отличен от матери.

– Андреа неправильно поступает, что тебя заперла, тут я соглашусь. Сколько бы не говорили, что огонь обжигает, не поверишь, пока не сунешь в пламя руку. Жизнь познаётся лишь путём, это верно. И думаешь потом, столько прожил, столько повидал, а всё равно ничего толком не смыслишь. Да и нет никаких людей плохих или хороших – есть цель и обстоятельства...

– Не вина того, кого обманули, – Аманда резко прервала старика.

– Не вина, но людей тоже отличать надо. Неужели ты не чувствуешь нутром, что человек дурной? Есть потерянные, а есть дурные. Вот последних нужно стороной обходить. Но это дело опыта, на словах не объяснить. Ты научишься их сходу видеть. А может они не дурные вовсе, а лишь не нужные, тебе лично.

– Мне привычно думать так, – Аманде понравилась последняя мысль, – Все, кого я встречала, являлись в нужный момент, будто вели меня к чему-то.

– На всё воля Божья, может тебе говорят куда идти, а ты не понимаешь пока.

Старик умолк, погрузившись в себя. Аманда старалась не прерывать его мыслей, к тому же, он не закончил рассказ. Время тянулось, а Джозеф так и сидел в забытие, неловко оперев седую голову о руку.

– А что было дальше? – Аманде было невыносимо это тягостное молчание.

– А знаешь, – старик будто очнулся ото сна, – я ведь не лучший пересказчик, чего тебя зря томить.

Он тяжело встал, прошёл к деревянному шкафу и вытащил откуда-то сверху помятую, явно давно пылившуюся на полке, книгу.

– Она тебе лучше расскажет, – старик протянул Аманде тетрадь (это была именно тетрадь, в мягкой грязно-коричневой обложке, с желтыми, будто от сырости, страницами), – Дневник Маргарет.

– Откуда? – Аманда была не то в изумлении, не то в шоке.

– Нашёл прямо на тумбе у кровати после её смерти. Маргарет его даже не прятала, вряд ли твой дед был охотлив лезть в её мысли, – Джозеф помедлил, – Я вообще-то тоже не знаю, что там. Забрал от Андреа подальше, только понял, что там может для неё неприятное что-нибудь быть. Маргарет была бы рада, узнав, что я отдал его тебе. Она очень тебя любила.

Аманда взяла дневник в руки, и на её глазах показались слёзы. Снова поговорить с бабушкой – о большем она и мечтать не могла.

– Время позднее, я проведу тебя до сада, – Джозеф аккуратно поднял обмякшую от волнения Аманду за локоть, – Ну, пойдём.

Обратный путь до дома прошёл в молчании, лишь напоследок старик внимательно оглядел спутницу. В его глазах читались ноты сочувствия.

– Позволь дать совет. Завтра придёт Эммануэль, врач то есть, вы наверное встречались в Сторменде. Поговори с ним, толковый человек. Может и тебе поможет.

Аманда, всё ещё пребывающая в растерянности, не ответила и не сразу приметила – чем ей может помочь человек, лечащий старческий недуг деда? В прочем она отмахнула эту мысль. Прямо в её руках теплился бриллиант, оплот бабушкиных переживаний, чувств, сомнений, страданий и радостей.

Она незаметно прокралась в дом, затем, почти не дыша, проскользнула в комнату и твердо решила приступить к чтению дневника завтрашним утром. Однако планам не суждено было сбыться, едва солнце коснулось оконных рам, Аманду разбудил настойчивый, требовательный голос матери.

Валерия Мессалина (ок. 17/20 — 48) — третья жена римского императора Клавдия, мать Британника и Клавдии Октавии. Имя Мессалины стало нарицательным в описании развратных и сексуально озабоченных женщин.