Забытый берег Эрбфорда

Незнакомая комната, незнакомый дом. Мелкие пылинки таяли в воздухе, будто хлопья снега. Письменный стол, книжный шкаф в углу у стены – всё покрылось этим очертанием времени. Даже протяжный скрип открывшейся двери комнаты напоминал о том, что петли проржавели и давно не смазывались. Аманда босыми ногами прошла вдоль коридора, ощущая прилипшие к пяткам и подушечкам пальцев соринки на красном бархатном ковре, и остановилась у тяжёлой дубовой двери. Рывком, не заметив покалывающего тело озноба, она повернула ручку и оказалась во мраке. Окна были плотно зашторены, свечи давно прогорели, оставив за собой едва заметный запах копоти. На большой постели, глубоко в темноте, гортанно сопело и едва заметно шевелилось тело, плотно укрытое вышитым лоскутным одеялом. Аманда затворила дверь, на ощупь пробралась к кровати и присела рядом в продавленное глубокое кресло.

– Здравствуй, дедушка, – она пальцами нашла его сухую, обласканную морщинами руку, и крепко сжала её в своей, – Дымом пахнет.

Её голова опустилась на одеяло, но она не решалась взглянуть старику в лицо, предпочтя вместо этого закрыть глаза. Она рылась в мыслях, пытаясь найти хоть единую фразу, но всё тщетно – Аманде было нечего ему сказать. Джеймс Аллертон помнил любимую внучку другой, не такой худой, осунувшейся, бесцветной и померкнувшей, будто прошли десятилетия с их последней встречи. И она помнила его другим. Он научил её управлять лодкой, различать виды рыб, узнавать, когда на море близится шторм.

– Я так скучаю, – не в силах заглушить рыданий, Аманда уткнулась лицом в плотную ткань одеяла, оставив на ней влажные следы слёз. Её плечи, прикрытые шерстяной шалью (она спасала тело от холода не протопленного дома, который даже в самые жаркие дни сохранял прохладу), мелко затряслись. 

Внезапно дверь открылась, порыв свежего воздуха заметался по комнате, и Аманда невольно повернулась в сторону непрошенного гостя. Меньше всего сейчас ей хотелось, чтобы кто-то видел её беззвучно плачущей, полной отчаяния.

– В последние годы я только и хожу, что на похороны, – в дверном проёме стоял Джозеф. Трезвый, чисто одетый, с вычесанной курчавой бородой и зализанными к вискам седыми прядями, – Я буду сопровождать вас сегодня, Аманда. Андреа утром поведала о вашем недуге, я сожалею. Как занятно: для меня два года, что дуновение ветра, а для вас – целая жизнь. Знал, что отыщу вас здесь. Вы одеты? Я буду ждать в гостиной, не хотите поговорить по пути?

На удивление, Аманда была безмерно рада видеть старика. Его образ был словно напоминание о былом, о счастье прошедших лет, живой, чуть поддернутый старостью, но ничуть оттого не изменившийся. Она искренне любила этого пьяницу и гуляку, каким он был всю жизнь. Его ли вина, что в захолустье среди штормовых бурь и ветров для него не осталось места, кроме как в старой хибаре смотрителя маяка? Он и не грезил об иной жизни, единственным отпечатком на всегда улыбающемся, раскрасневшемся лице был след войны. Эта тень казалось осталась в, с виду смеющихся глазах Джозефа, с ушедших дней молодости, не покидая их ни на миг.

Черное ситцевое платье было уже готово и как нельзя подходило для сухой безоблачной погоды. Главным аксессуаром, дополнявшим картину, для Аманды стала почти не просвечивающаяся ажурная вуаль. Она была избрана совсем не для красоты, напротив, под ней Аманда надеялась скрыть заплаканное, лишённое эмоций, лицо. В темной невзрачной фигуре никто не узнает родную внучку почившей, а оттого не станет с ней говорить.

Пребывающего в беспамятстве Джеймса Аллертона оставили с нанятой ранее сиделкой, и процессия, во главе с Андреа Брайтон, двинулась к церкви. Джозеф любезно подал руку Аманде, когда та сходила с худой деревянной лодки на берег Эрбфорда. Старик неловким движением подхватил девушку под локоть, и они, отстав от остальных, неспешно пошли по склону.

– Андреа говорит, вы не выходите из дома уже несколько месяцев. Что с вами приключилось?

– Ну я же здесь, – Аманда в ответ позволила себе съязвить, но без колкости, будто шутя. Ей совсем не хотелось говорить об истинных причинах, заставивших её запереть себя в башне, будто принцессу из сказок.

– Это верно, однако, вы не навещали поместье два года. Что-то же произошло?

– Я училась. Не слишком успешно, как видите. Последний раз, когда я покинула дом, вышла дурная история. Больше я не позволю этому случиться, только и всего.

– Ваши глаза полны печали, вы скрыли их, но я это вижу. Единственная причина, способная вызвать такие глубокие терзания – любовь, – последнее слово Джозеф произнёс с такой нежностью, что Аманда невольно выдернула руку из его цепкой хватки и зарделась от негодования.

– Вам ли говорить об этом, – она остановилась, – Даже если и так, больше оно не имеет значения. Единственное, чего я хочу – излечиться.

– Выйти в мир? Стать полноправным его членом? Этого вы хотите? Или вы хотите покоя, свободы, но она невозможна пока вы не откроете глаз, Аманда. Я знал вас девчонкой, вы никогда не любили людей, а они не были благодушны к вам, я ведь прав? Андреа упоминала о планах, относительно вашей жизни, и, скажу я вам, это незавидная судьба. Отец Маргарет хотел, чтобы она вышла замуж за меня, а что бы с этого вышло? Я любил её, любил так, как не любят на короткий лишь срок. Маргарет спасла кончина её отца, вас никто не спасёт. У вас впереди целая жизнь, так встаньте же у её руля.

– Спасибо, Джозеф, – старик потупил взгляд, – Благодаря вам моя бабушка не была одинока до конца своих дней. Я знаю об одиночестве больше, чем вам кажется.

Остаток пути они преодолели в молчании. Джозеф, украдкой поглядывая на мрачный образ спутницы, представлял черты её лица, скрытые вуалью – то были черты так горячо любимой им Маргарет. Только небесно-голубые глаза Маргарет всегда были чисты и веселы. Глаза Аманды к её юным семнадцати годам заволокли страх и отчаяние.

Аманде совсем не хотелось говорить о чувствах, на людях она привыкла держаться холодно и отстранённо, скрывая малейшие признаки наличия у себя глубокой, хрупкой, раненой души. Джозеф, будучи человеком умудрённым опытом общения с самыми разными людьми, видел их казалось бы насквозь. Он смог задеть её за живое, но признать это значило для Аманды признать собственную мягкость. Мягкой она была лишь наедине с собой, проявления же этой черты в обществе означало для неё не более чем эмоциональную усталость или новый взявший верх приступ беспокойства.

– Будь вы на закате вашей жизни, Аманда, вы бы жалели о том, что провели свои дни так? – На подходе к белому, невзрачному зданию церкви старик снова заговорил, – Простите мне мои расспросы, но вы были дороги Маргарет, а значит так же дороги и мне.

Аманда усмехнулась.

– Я научилась мириться с судьбой. Отдаться её цепким объятиям иногда лучшее, что можно сделать. Джозеф, мне не нужна ваша жалость, не смотрите с такой досадой, будто я уже умираю. Я не хочу знать горестей внешнего мира, достаточно одной, – она споткнулась об собственные слова, – нет, двух, что меня уже постигли. Мне был дан шанс прожить свой век в покое, не тревожьте меня.

Внутри маленького здания церкви царила тишина, прибывшие шептались и кротко бродили по скрипящему полу, будто их мог услышать сам Господь. На поминальную мессу были приглашены лишь ближнее окружение и члены семьи, поэтому Брайтоны свободно разместились на ближайших к гробу скамьях, наряду с Джозефом и приехавшим из Сторменда доктором Гиллебертом. Аманда оглядывала присутствующих: мать тонкими руками то и дело подносила к глазам скомканный платок и выглядела совершенно опустошенной, Джордж невидящими глазами рассматривал убранство помещения, явно без интереса, по наитию, Саманта прислонилась к плечу мужа, который выглядел смущённым, будто не понимал, что забыл здесь, среди мрачной тягостной атмосферы. Джозеф совсем затих, он вмиг вобрал в себя всё мужество и лишь выжидающе смотрел на алтарную часть, куда вот-вот должен был подняться Святой отец. Чуть поодаль мирно восседал мистер Гиллеберт и Аманда наконец смогла рассмотреть его. Чуть за тридцать, многое повидал, от того так спокоен и непоколебим, чёрные густые волосы зачесаны назад, но чуть растрепались от морского ветра в плавании, гордый нос с легкой горбинкой, глаза человека, который готов и привык к переменам – так она рассудила за те секунды, пока неотрывно оглядывала образ мужчины.

На алтарь взошёл священник в черной робе, его редкие волосы едва прикрывали голую макушку, а во взгляде читалась хитрость с легким оттенком сочувствия. Всю мессу Аманда провела будто во сне, а потом пришел черёд прощаться, и Брайтоны потянулись к гробу. Увидеть её, бездыханную, бездушную, мёртвую было самым страшным и невозможным исходом, который только представлялся Аманде. Жизнь – вот что делает людей людьми. Она отпрянула едва взглянула в бледное незнакомое лицо. Осознание неизбежности смерти и её уродства накрыли Аманду с головой. Все образы, которые до сей поры таились в её голове, развеялись. Смерть – уродлива и механична, тёмный холодильник морга, приведение в порядок уже неживого тела, земля и больше ничего. Увидь Аманда себя в таком виде, ей было бы всё равно, но только не она, только не Маргарет.

Память – вот что бессмертно. В гостиной поместья на стенах в золотых малых и больших рамах Маргарет с трепетом собирала портреты семьи, уже ушедших и ещё живущих. Аманда твердо решила запомнить её живой, облагораживающей сад цветами, читающей роман у камина, улыбающейся, сердито нахмурившей брови, обнимающей Джеймса.

– Прощай, бабушка, – Аманда произнесла эти слова мысленно, но слёзы, рыдания, рвущие грудь, вдруг вырвались наружу. Из-под непроницаемой вуали показались черные, медленные струйки.

На кладбище, что расположилось прямо за зданием церкви собралась большая толпа. Аманда пристроилась у ближайшего дерева и наблюдала за процессией. Когда гроб начали опускать в свежевырытую могилу, Джозеф прикрыл глаза рукой и, отойдя, сгорбленно присел на лавочку. Ей захотелось подойти и утешить старика, но она продолжила стоять на месте. Для Джозефа уход Маргарет и болезнь Джеймса означали потерю того мира, в котором он прожил до самой старости. За счастье всегда приходится расплачиваться, а скорбь Джозефа была куда глубже, чем скорбь от чьей-то смерти. Это была скорбь о жизни, той, что мимолетно улетучилась, и той, что ему предстоит. Глубокие неподдельные чувства Аманда гнала, как назойливых мух, потому как не имела ни малейшего понятия о том, как их пережить. И том, как помочь тому, кто их переживает.

В её привычном мире, в доме на Берчвуд-стрит, домашние не просили помощи, не плакали, не сожалели и проявляли любовь лишь словом, но никогда действием. Аманда не знала, как иначе, от того и не могла ничем помочь даже важному её сердцу Джозефу.

Над городом собирались мрачные тяжёлые тучи, от дождей и бурь и этом крае было не уйти. Она не запомнила ни города, ни обстановки, ни местных жителей, лишь природу этих мест и свежий морской воздух, которым было на редкость легко дышать. Выйдет ли она в этот город снова, было неразрешимым вопросом, о котором мыслить совсем не хотелось. Когда-нибудь она обязательно придёт на могилу Маргарет, возложит цветы и поговорит с ней, как с живой.

Вернувшись в поместье, Аманда вновь вошла в мрачную комнату с занавешенными шторами, провалилась в глубокое кресло у кровати и забылась тяжёлым сном. Лишь раз её пробудил негромкий скрип приоткрывшейся двери и тёплый желтый свет, наполнивший пространство. То был Джордж, но он, постояв у порога с минуту, так и не нашёл слов, которые мог бы сказать сестре. В бреду Аманда списала его появление на сон.

В настоящем сне бабушка так и не пришла.