Глава 2
Аманде снова снился кошмар. Ночью, ложась в постель, она мечтала увидеть во сне пышные седые волосы, завернутые в тугой пучок, строгий взгляд с проблеском неизмеримой любви, тонкие руки в морщинах, которые то и дело одолевал тремор, темно-зеленое платье из шёлка, так прелестно сидящее на статной фигуре, но к ней пришло иное видение. Чернота вокруг прибила её тело к матрасу, не давая подняться, даже вздохнуть, что-то нависало с потолка, будто полог. Она билась в судорогах, пытаясь освободиться, но с каждым движением сила невидимых рук напирала с новым упорством. Аманда хваталась за простыни, которые выползли из-под матраса и теперь произвольно метались от её движений, свободный вздох был словно спасение. Её горло издало хрип, и воздух ворвался в лёгкие, холодный и влажный от ночной росы. Тело, согнувшись вдвое, заставило Аманду резко сесть, она упала спиной на стену, пот струями лился со лба, им насквозь пропитались ночная рубашка и постель. Господи, как жарко!
Она схватилась правой рукой за голову, отлепила от лица непослушные волосы. Дыхание постепенно выравнивалось, хотя сознание ещё не нашло ответа, сон это или уже реальность. Последние несколько месяцев Аманда спала чутко, как спит мать подле новорожденного, но она не была матерью и никогда не нянчила детей. Она ждала опасности отовсюду, и сон казался ей тем состоянием уязвимости, в котором нельзя находиться. Только не ей.
– Я больше не могу. Я так больше не могу, – тихий шёпот наполнил комнату, а затем раздался негромкий вой, прерываемый плачем.
Каждый раз после такой ночи Аманда ещё несколько дней чувствовала себя измотанной, опустевшей и напряженной, как струна. Самый большой страх, казалось, наступал ей на пятки – сумасшествие.
Солнечные лучи струились по дощатому полу, ложились на письменный стол и достигли кровати, упав на темные, цвета многолетней коры дуба, волосы. Глаза Аманды на миг ослепило сиянием, но она быстро опомнилась – наступил спасительный рассвет, страх ушёл вместе с чернотой ночи. Она встала и двинулась к окну, резко распахнула светлые занавески и глубоко вздохнула, чувствуя, как лёгкие раскрываются, позволяя ей вновь свободно дышать. Берлингтон пробуждался, в окнах домов заиграла жизнь, виднелись силуэты ещё сонных горожан, редкие машины, проезжая на медленной скорости вдоль тротуаров, гудели мотором. Каждую ночь Аманда умирала, а с первыми лучами солнца возрождалась вновь. И этих мгновений она ждала больше всего на свете, от них было не уйти.
Откуда-то снизу раздался приглушенный хлопок, заставивший Аманду вздрогнуть и перевести взгляд к тротуару. На подъездной дорожке стоял готовый к путешествию блестящий серебром Форд, отец уже видимо загрузил багаж и теперь направлялся обратно к дому. Страх снова пробрал тело до костей, но теперь уже от ожидания неизвестности. В Эрбфорде Аманда часто проводила лето, но не знала ни город, ни его жителей, потому как редко покидала пределы поместья. Ей хватало тепла в семейном доме и о выходе наружу она и не помышляла. К тому же Прэнтон Хиган, так называли в городе построенное её дедом поместье, находился на отдельном небольшом островке в трёх милях от основного острова, где раскинулся сам Эрбфорд. Теперь это деревянное здание с благоухающим садом вокруг, со старой пристанью вниз по узкой дорожке, с полуразвалившимся маяком у самого подножия скал и пристроенной к нему каменной лачугой смотрителя Джозефа – всё станет чуждым, пустым её взору. Ведь той, кто наполняла это место светом больше нет.
Отец уже направлялся наверх, разбудить детей, Саманту и Роберта, когда Аманда тихо выскользнула из комнаты в коридор. Он выглядел угрюмым, но по обыкновению спокойным, и, увидев дочь, слабо улыбнулся ей краешком губ. Моментами отец был нежен к детям, а к Аманде даже чересчур, будто потерял всякую веру в остальных своих отпрысков. И сейчас она это почувствовала, Майкл глазами говорил: «Всё образумится».
Сборы были шумными, суетными, и когда в машину был погружён последний чемодан, вся семья уже стояла на пороге, ожидая, пока Аманда спустится со ступеней. Она стояла смирно, как статуя, не решаясь сделать первый шаг. Её пальцы вцепились в дощатые перила, белели и дрожали, от ног вверх по телу катилась крупная дрожь, она достигла живота и пронзила рёбра острой болью. На глазах Аманды показались слёзы. То были слёзы бессилия, беспомощности и стыда перед семьей за нелепый страх. Она вновь чувствовала себя маленькой, уязвимой, неспособной побороть ломоту в теле, которая током бегала сверху вниз. Перед её опущенным взглядом вдруг показались гладкие, сухие ладони. Джордж мягким движением ухватил её под локоть, другой рукой обвил талию и подтолкнул вперед.
– Закрой глаза. Я поведу. Вот так, тут ступенька. Ещё немного.
Аманда распахнула глаза, когда Джордж медленно выводил её за ворота, и отшатнулась, высбодившись из его рук. Ей захотелось развернуться и вбежать в дом, но она лишь в ужасе металась глазами по улице, такой огромной и распахнутой, что это казалось целым миром. Ком в её горле начал деревенеть, но Аманда понимала, что ей некуда деться. Она рывком вскочила на заднее сиденье машины, быстрым движением пристегнула ремень и, продолжая трястись, сжалась в комок.
– Спектакль, – Саманта выдохнула с одним словом всё раздражение, скопившее за последний день, и вслед на Джорджем залезла в тесный салон.
Роберт, уже гордо восседавший впереди, обернулся и окинул машину беглым взглядом, в котором читались явная скука и безразличие. Мать, осунувшаяся и будто выбеленная мелом, прощалась с мужем, стоя позади Форда.
– Обязательно найми экономку, пусть присматривает за домом и садом.
Майкл тепло улыбнулся, сжимая в ладонях холодные пальцы жены.
– Я приеду, как только смогу, – он легко поцеловал её лоб и отстранился.
Завелся мотор, машина тронулась, съехала с подъездной дорожки и покатила вдоль улицы. Аманда обернулась, она хотел запомнить Берчвуд-стрит, запечатлеть в памяти каждый куст, дерево, окно и дверь каждого дома, потому как не знала, каким Берлингтон может стать по её возвращению. Теперь она знала, что места меняются, даже если внешне не изменились вовсе. В стенах комнаты жизнь казалась ей неизменной, она день за днём наблюдала за улицей, и та никогда не двигалась, не меняла облика. Жизни людей – вот что по-настоящему неслось мимо взгляда на катастрофической скорости. До сей поры она не принимала участия в этой жизни, была обособлена об любых её радостей и невзгод, но изменения настигли даже Аманду. И она пока не понимала, к чему это приведёт. Одно было ясно, как не прячься от течения времени – оно неизбежно.
Дорога предстояла недолгая, 190 миль вдоль побережья, что составляло примерно четыре часа пути. Ровно гудел мотор, Андреа, неспешно ведя машину, потянулась одной рукой к панели, и в салоне тихо зазвучал хит женского трио «The Supremes». Жизнерадостные голоса солисток кружили, будто в танце, но Аманде отчего-то хотелось плакать. Слеза, быстрая и солёная, упала с ресниц, и Аманда спешно отвернулась к окну, стараясь незаметно смахнуть каждую, что теперь поочередно тонкой струйкой лилась из светло-голубых глаз. Андреа выглядела напряжённой, точно готовая вот-вот разразиться проливным дождем туча, Роберт – скучающим и отрешенным, Саманта потирала ноющие болью виски, мысли в её голове метались, будто мухи, вызывая продолжительные мигрени, не дающие покоя ни днём, ни ночью. Джордж украдкой поглядывал на Аманду, он заметил, что она спрятала лицо за копной густых волос, и всё понял, однако решил не тревожить сестру и промолчал. Каждый роился в своих думах, тонул в них, летая где-то в отдалении, а Аманде хотелось общности. Казалось, она единственная среди Брайтонов так чутко, так крепко привязана к родным, которые предпочитают проживать обособленные жизни. Ничего другого в её жизни, кроме семьи, в сущности не существовало, и Аманда хваталась за то единственное, что держало её на Земле.
Форд катил по береговой трассе, в окне показалось тёмно-сизое спокойное море. Теперь каждый день она будет вдыхать его солоноватый, отдающий кислым запахов водорослей, аромат. Легкий ветер запутает волосы, пальцы ног будет колоть остывающий к ночи песок. Эрбфорд, невольно подумала Аманда, как из-за поворота показался дорожный указатель: «Сторменд, 46 миль».
Меньше, чем через час серебристый Форд въехал в живописный, наводненный разноцветными пестрыми домами город. Он, казалось, весь был соткан из солнечных лучей, апельсиновых оттенков, запаха рыбы, белых, чисто окрашенных крыш, разнообразного вида яхт, кораблей, стареньких паромов и бухт. Крайняя точка материка – в Эрбфорд можно добраться только по воде. Машина остановилась у двухэтажной гостиницы из красного кирпича, окна которой обрамляли белоснежные ставни, а маленькие балкончики номеров с изогнутыми коваными перилами свисали над улицей, выходящей к морю, точно любопытные носы самих постояльцев. Брайтоны поочередно вылезли из душной клетки, в которую за четыре часа под палящим солнцем превратился серебристый Форд. Аманда не спешила выходить, так и оставшись наблюдать за остальными с заднего сиденья салона. Любопытство взяло верх, она медленно опустила окно машины и прислушалась, стараясь отделить голоса родных от голосов похожих на попугаев, пёстро, по последней моде одетых горожан, прогуливающихся по мостовой. Внезапно из широких гостиничных дверей вышел черноволосый, высокий мужчина и лёгкой, чуть прыгающей походкой, стремительно направился в сторону кучковавшихся у ограды, отделявшей улицу и пляж, Брайтонов. Андреа заметила его первой.
– Мои соболезнования, миссис Брайтон. Сказал бы, что безмерно рад знакомству с семьей миссис Аллертон, жаль, что повод такой, – он протянул женщине руку, и та, легко кивнув, пожала её в ответ.
– Это моя старшая дочь Саманта, её муж Роберт, мой сын Джордж, и младшая дочь Аманда, – Андреа в замешательстве оглянулась, заметив отсутствие последней, – Она осталась в машине.
Аманде пришлось спешно пригнуться, потому что мужчина вдруг обернулся, на секунду столкнувшись с ней взглядом, сдержано улыбнулся и, подняв ладонь, медленно помахал. Она перевела дух, надежда, что никто не заметит её, сидящую в тени, растаяла на глазах.
– Где она? – Андреа вскинула на мужчину полные боли глаза.
– Мы с Джозефом вызвали катафалк, как только закончился шторм. Её перевезли в местный морг при церкви, им заведует епископ Альберт. Он и будет вести поминальную мессу.
– То есть мы не сможем провести прощание в поместье? – Андреа явно занервничала от услышанного.
– Боюсь, что нет, миссис Брайтон. Мы не сможем отыскать людей, которые бы перевезли гроб с острова к Прэнтон-Хиган, а похороны необходимо организовать как можно скорее. К тому же такая перевозка займёт не меньше полудня. Хотя если вам угодно, я, конечно, мог бы помочь это организовать.
– Нет, мистер Гиллеберт, вы правы. Мы проведём поминальный обет завтра в церкви. Вы ведь придёте?
– Миссис Брайтон, я останусь в Сторменде столько, сколько от меня того потребует врачебный долг и продолжу еженедельно посещать вашего отца. За полтора года я почти сроднился с четой Аллертонов и потому не думайте, что я уеду при нынешних обстоятельствах. Смерть Маргарет и для меня огромная утрата. Конечно, я прибуду на похороны и буду рад помочь вам и вашей семье чем необходимо. Об оплате моих посещений беспокоиться не стоит, отчисления идут из сбережений мистера Аллертона. Да и тратить накопленное здесь мне совсем не на что.
Андреа в сердцах поблагодарила мужчину и велела детям разгружать машину. Теплоход до Эрбфорда должен был отправиться через пол часа. Когда все отошли на достаточное расстояние, она легко взяла его под локоть и увела в сторону.
– Мистер Гиллеберт, мы можем поговорить наедине? – её мучил лишь один вопрос, – Как отец?
– Не буду скрывать, он умирает. Мистеру Аллертону нужен постоянный уход, он потерял рассудок, может напугать вас криками, говорить бессвязные вещи. Следите, чтобы двери были заперты, пациенты в этой стадии часто сбегают, а вокруг Прэнтон-Хиган лишь море, – он обвел глазами горизонт и вновь вернулся взглядом к побелевшему лицу женщины. Солгать, как бы он хотел ей солгать. Под маской твердости кричали отчаяние и боль, он уже ничем не мог помочь, лишь облегчить участь больного. Для себя он давно решил не впускать чужих бед вглубь души, иначе и самому можно лишиться рассудка, однако с этой семьёй вышло иначе. Он месяц за месяцем наблюдал, как угасал и глупел некогда рассудительный, остроумный человек с тонкой способностью везде найти выгоду, и как тускнел на глазах образ его уже почившей жены. Ему казалось самой злой шуткой судьбы то обстоятельство, что тот, кто заработал огромный капитал проницательностью и хитростью в конце жизни увядал от слабоумия. Все деньги мира не спасли бы его от обмана собственным разумом.
– В любом случае, – продолжил он после короткой паузы, – я настоятельно советую вам как можно скорее заняться делами о наследстве на случай внезапной смерти мистера Аллертона. Вы единственная дочь, других наследников нет.
Мистер Гиллеберт и Андреа распрощались, он вновь скрылся за дверьми гостиницы, а она направилась к младшей дочери.
– Нам нужно оставить машину здесь, мы не можем взять её на теплоход. Если захочешь, Джордж и я будем держать тебя за руки всё плаванье. И даже до самого дома, – мать тепло улыбнулась Аманде через раскрытое окно, – Я верю, ты справишься.
– Не стоит, я дойду сама, – она медленно открыла дверь и покинула салон.
Аманда знала, что мать говорит искренне, однако слова не спасали ни от ужаса, ни от боли в мышцах и костях, ни от подступающей к горлу тошноты. Она несла самый легкий багаж, какой только нашелся в машине, но с каждым новым шагом он казался тяжелее и тяжелее. Ноги превратились в неповоротливые деревянные пни, в голову ударила стрела боли, а желудок свело. Если бы она была сильнее, если бы могла преодолеть взявшийся ниоткуда страх, но он накрыл новой волной и Аманда упала на тротуар, откатившись к перилам. Безумный взгляд метался по улице, по щекам и лбу катился соленый пот, смешавшийся со слезами, хотелось закричать, позвать на помощь, но все ушли далеко вперёд. Больше всего в жизни она страшилась, что приступ одолеет её на людях посреди оживленной улицы.
Джордж бросил чемоданы на мощеную дорогу и метнулся назад, как только заметил пропажу сестры. Когда он нашёл её, Аманда сидела, обхватив колени и раскачивалась из стороны в сторону. Она глубоко дышала и шепотом считала до ста, как однажды научил её один из врачей. Он вытащил платок и промокнул ей лицо, привычно взял за руки, и тут она заметила его.
– Уходи! – она вырвала ладони из крепкой хватки брата и оттолкнула его, – Оставь меня, прошу уходи!
Он облокотился на ограждение, вытянул ноги и уложил её податливую, обмякшую голову себе на колени.
– Я никуда не уйду, тебе станет легче, – его пальцы медленно поглаживали длинные мягкие волосы и смахивали с бледного лица безостановочно льющиеся слёзы.
Приступ прошёл так же внезапно, как и начался, и тело, после судорог и резкой боли совсем обмякло. Аманде нестерпимо захотелось уснуть прямо здесь, посреди мостовой, и Джордж, заметив это, подхватил её на руки. Они прошли мимо остолбеневших членов семьи, Андреа проводила их отрешённым взглядом. Она так и не смогла привыкнуть к безумным выходкам дочери и в глубине души полагала, что та специально мучает мать. Привыкшая смотреть на мир рациональным взглядом женщины, пережившей непомерные тяготы жизни, она не могла понять, почему проживающая беззаботное существование Аманда так эмоционально уязвима. Человек с её положением радовался бы каждому дню, а не впадал в безумство при малейших трудностях. Они с Майклом растили дочь в домашнем тепле и уюте, Андреа могла лишь мечтать о той судьбе, что была бы уготована дочери, если бы та нашла в себе хоть каплю духовной силы.
А если на всё воля Божья, то за какие грехи Господь послал ей, трудолюбивой, покорной матери троих детей, такие испытания?
– Саманта, Роберт, донесите оставшийся багаж до теплохода. Мы можем опоздать, – Андреа указала глазами на стоявшее у пристани судно и двинулась вперёд.
До Эрбфорда по воде было не больше трех миль пути. Когда пароход, тяжело ухнув, отплыл от берегов Сторменда, Брайтоны уже устроились на небольшой начищенной палубе корабля. Аманда, уложив голову на плечо сидящего прямо на полу брата, бездумно разглядывала тягучие, медленно ползущие облака. Ей не думалось ни о матери, ни о предстоящем пути до Прэнтон-Хиган. Боль ушла, больше ничего уже не имело значения.
– Милая, почему ты не можешь научиться контролировать своё состояние? – Андреа продумала каждый аспект жизни Аманды наперед ещё, казалось, когда та не покинула утробу. И безумие дочери хоть и срывало часть планов, но в целом не меняло картину восприятия матерью будущей жизни младшей дочери, – Ты будущая жена, мать. Это требует особых усилий.
Аманда приподнялась и с вызовом взглянула в сияющие чистотой и благими намерениями глаза родительницы. Эти разговоры, как и состояние Аманды, стали в доме обыденностью. И каждый раз они заканчивались одинаково.
– Потому что не знаю, почему со мной это происходит, – она ненавидела чувствовать себя жалкой в глазах Андреа, хоть и знала, если недуг не уйдёт, рано или поздно ей придётся покориться матери и жить так, как того хочет она, – Моя болезнь может пройти в любой момент.
Андреа вскинула руки, оторвав их от перил, и шумно выдохнула.
– Сколько раз повторять, ты не больна! Пора бы, наконец, взять себя в руки. Ты знаешь, я сделаю всё, чтобы тебе помочь, но на кого ты останешься, когда меня не будет рядом?
Она пристально взглянула на дочь, развернулась и, стуча каблуками, ушла в другую часть корабля. Плаванье до Эрбфорда продолжилось в тягостном молчании. К берегам города пароход прибыл, когда над морем уже багровел закат. Чемоданы вновь перенесли к лодкам, которых понадобилось немало, чтобы рассадить всех членов семьи и загрузить их багаж. Андреа села с младшей дочерью, дабы продолжить разговор, оборвавшийся на тяжелой ноте.
– Посмотри, как течёт время, – они плыли в сгущающихся сумерках, по воде расходились широкие неровные круги, – Прежде дети, мы уже сами вынуждены помогать родителям, от этого не уйти. Завтра после полудня будет поминальная месса в церкви, бабушка была главным меценатом города и местной паствы, многие горожане захотят попрощаться. Хочешь увидеть её в последний раз? Я могу рассчитывать, что ты найдёшь в себе силы прийти?
– Да, мама.
Вдали показался огонёк единственного освещенного окна в огромном, укрытом темнотой доме. Лодки причалили, и все отправились вверх по склону, к черным кованным воротам поместья. Аманда поднялась по лестнице, прошла вдоль коридора к последней двери и распахнула её. Она жила в этой комнате много лет и, казалось, дом совершенно не изменился. Одно было не так – на пороге никто не встретил Брайтонов. Дверь коротко скрипнула, впуская гостей, и вновь пространство заполнилось тишиной, нарушаемой лишь шумом волн. Поместье растворилось во тьме, слилось с горизонтом без тёплой руки хозяйки. И какая предстоит жизнь в некогда шумном, наполненном постоянными визитёрами, запахом свежей выпечки и собранных в саду цветов доме для всех членов семьи было пугающей неизвестностью.