Забытый берег Эрбфорда

24 августа 1974 года. Берлингтон, США.

Аманда, аккуратно причесанная и одетая в чистое платье, спустилась к завтраку ровно в семь тридцать. Вот уже пару дней её не мучили кошмары – несказанная радость последнего полугода. Джордж, взяв старую машину отца, вероятно, уехал в школу. Отец отправится в контору в восемь. Старшая сестра Саманта с мужем прибудут лишь к ужину, а значит никто не помешает Аманде поговорить с матерью о дальнейшей учебе. Девушка планировала вернуться к домашним занятиям. О возвращении в школу она и не думала, последний раз Аманда выходила за дверь, когда в саду ещё лежал снег.

В кухне было тихо, не пахло ни терпким кофе отца, ни горелыми тостами, которые Джордж забывал вовремя вынимать. В небольшой комнате, к удивлению Аманды, собралась вся семья. Андреа Брайтон, мать семейства – худая, болезненно бледная, но очень предприимчивая женщина с суровым взглядом под тонкими бровями– сидела, чуть сгорбившись, во главе стола. Её тонкая ладонь накрыла лицо, а плотная ткань ночного халата на плечах содрогалась от рыданий. Она плакала тихо, почти беззвучно, но вокруг её бесцветной истощённой фигуры витал тяжелый запах скорби.

Отец стоял чуть поодаль у окна, спиной к комнате. Он никогда не умел проявлять теплых чувств, считая, что в моменты отчаяния и горя человека лучше оставить в покое. В этом они с Амандой были похожи. Мать обнимала крепкая рука единственного сына – Джорджа. Даже будучи ребенком, он не отличался ни материнской тощестью, ни отцовским, весьма средним, ростом. К своим восемнадцати, он лишь возмужал и вытянулся до целых шести футов и двух дюймов.

Джордж сидел слева, уронив темную кудрявую голову на материнское плечо, он прикрыл глаза и нежно убаюкивал в широкой ладони дрожащие пальцы женщины. В такие моменты вся семья ощущала тонкую, незримую, но по-особому глубокую связь старшего сына с матерью. Джордж отстранился от родных, едва ему исполнилось пятнадцать, не выдержав страстного желания родительницы к навязчивой опеке над единственным подрастающим мужчиной среди троих детей Брайтон. Это был бунт, в котором он все же одержал победу, хоть и не без потерь. В душе Джордж всегда считал мать повёрнутой католичкой, а потому первым делом прекратил ходить с семьёй на воскресные мессы, перестал молиться за столом, а позже его было совсем не застать на ужине. Семейной идиллии он предпочитал поездки на старой отцовской машине вокруг окрестных домов (как считала сама Андреа).

Следующей жертвой беспощадного материнского воспитания стала младшая дочь – Аманда. Несмотря на заботу и обходительность, нежность матери была чужда уже повзрослевшей девушке и оттого казалась неестественной, натужной. Когда покровительство сменилось грозовым безразличием, Аманда осчастливилась на момент, пока не поняла – ей никогда не стать объектом истинной любви Андреа, это место заняли задолго до её рождения. Она – невыносимое ярмо, пятно на благородной фамилии Брайтон.

– Мам? – тихий голос, словно раскат грома, пронесся по безмолвной кухне.

Четыре пары глаз разом устремились в испуганное, потерянное девичье лицо. Андреа не шевельнулась, продолжая неумолимо ронять слезы в объятиях сына. Аманда недоуменно бегала взглядом по знакомым рукам, лицам, задавая им немой вопрос, но никто не проронил ни слова.

– На, прочти, – Джордж высвободил ладонь и неточным движением подтолкнул к краю стола неизвестный конверт.

Всё в точности, как тогда. Та же тишина, те же взгляды, разочарование матери. Письма никогда не приносят добрых вестей. Она снова в чём-то виновата?

Аманда всё же смогла отлепить от дощатого пола ноги, ставшие одеревенелыми и неподатливыми, несмело двинулась к столу и взяла в руки злосчастный конверт. В письме говорилось совсем не то, чего она ожидала.

«На Берчвуд-стрит, 37. Семье Брайтон от Эммануэля Гиллеберта.

Сегодня ночью в 23 часа 45 минут скончалась миссис Маргарет Аллертон. Вам необходимо срочно прибыть с семьёй в Эрбфорд. Мистеру Аллертону становится хуже.

Я надеюсь, это письмо прибудет к вам не позже двадцать пятого числа. Не мог позвонить, шторм оборвал провода, телефонные линии обесточены.

Мои соболезнования вашей семье, и лично вам, Андреа».

Девушка отшатнулась, выпустив из пальцев бумагу. Лист легко качнулся и плавно поплыл вниз, с тихим шелестом приземлившись где-то под столом. Аманда в ужасе металась глазами по кухне, не разбирая ни обстановки, ни лиц присутствующих. Почувствовав, что вот-вот упадет, она нащупала руками стол и тяжело навалилась на него. Приступ тошноты и паники не проходил, хотелось бежать, бежать, куда угодно, только быстрее.

– Нужно всё обсудить. Я боюсь отъезд мистера Брайтона помешает делам, – низкий властный голос прозвучал откуда-то слева.

Сукин ты сын!

Аманда в ярости метнула глазами на говорящего. Хитрый, надменный взгляд – муж старшей сестры Роберт, как всегда, был холоден и сосредоточен. Сидящая рядом Саманта, теперь уже не Брайтон, а Коулман, опустив голову, лениво водила глазами по белым расшитым цветами скатертям. Она была неблизка с Маргарет Аллертон, считая ту скорее помешанной на цветах злобной старухой, чем близкой родственницей. Скорбеть Саманте было не о ком. Но Роберт чужак, бесцеремонно завалившийся в дом и думающий лишь о том, не встанет ли отцовская фирма без участия создателя. Наглец!

Аманда хотела было накинуться на зятя, так презираемого ей с моменты их свадьбы с Самантой, но вдруг взглянула на мать. Ссоры сейчас ни к чему, а если первое слово будет за Амандой, Андреа ей этого не простит. Приступ ярости сменился внезапной пустотой, и к горлу подкатил тянущий, распирающий его стенки ком. Она больше не могла держаться, телу стало так больно, что хотелось завыть, скрутиться на полу кухни, подтянуть колени к голове, зацепиться за кожу цепкими зубами и кричать, словно никого рядом нет. Аманда бросилась к лестнице и скрылась наверху, секунда – и с грохотом захлопнулась массивная дверь комнаты.

– Сегодня вечером поговорим о переезде. Джордж, отведи маму в постель, пусть отдохнет, – отец отвел взгляд от улицы и повернулся к семье, – Мне нужно в контору.

Он коротко кивнул зятю, обогнул кухню, пройдя в узкий светлый коридор, схватил с вешалки шляпу и вышел. Второй раз хлопнула дверь, оповещая теперь уже об уходе хозяина дома. Саманта тяжело поднялась и, сообщив мужу о том, что останется до вечера, мягким шагом двинулась наверх – проверить брата и мать.

– Как бы там ни было, я не могу их оставить, – жест доброй воли, коих от старшей дочери в семье Брайтон почти не видели.

До самого вечера в ярко сверкающем голубой краской доме по Берчвуд-стрит было тихо. Погожий солнечный день постепенно сгущали сумерки, из окон виднелся сад, полный благоухающих роз, нежных гераней и похожих на открытые сердца дицентров. Сегодня Андреа не вышла к ним не на полив, не на прополку, и раскрывшиеся поющие бутоны будто чувствовали неладное, беспокойно качаясь от теплого ветра. Джордж дремал в кресле у материнской постели, за день он лишь раз отлучился поднести женщине обед, но, увидев на пороге сына с тарелкой мясного супа, она равнодушно качнула головой и отвернулась. Он не настаивал и спешно унёс еду в кухню, забыв о собственном голодном желудке.

 Время от времени в комнату заглядывала Саманта, но не пройдя дальше шага от двери, стояла с минуту и уходила прочь. Она провела день в одиночестве, сидя в гостиной за чтением новых черновиков мужа. Вот уже несколько месяцев Роберт не вылезал из библиотек, а вечерами запирался в спальне, оставляя жену в уединении на их маленькой кухне в съемной квартире. Он работал над большим романом, посвященным жизни и деятельности Жоржа Помпиду, которым загорелся после смерти политика. Целых пять лет прошло с момента, как Роберт окончил колледж в Берлингтоне, считавшийся весьма средним даже по меркам небольшого города, но он так и не смог построить карьеру успешного журналиста. Работа в мелких газетенках его не прельщала, а издания побольше отказывались брать неизвестного репортёра без единой хотя бы сносной публикации. Помотавшись по Европе пару лет, Роберт вернулся в Берлингтон с первым завершенным романом и сборником рассказов о его путешествии, однако и это не принесло ему должной славы, о которой он грезил со студенческих времен. Тогда-то он и встретил Саманту – идеальную женщину, до глубины души восхищенной талантом и настойчивостью молодого писателя, хоть и без гроша за душой. Роберту была, как воздух, нужна эта непоколебимая вера в его скорый прорывной успех. Он часто давал жене почитать пару-тройку страниц его черновиков, с упоением наблюдая, как с каждой прочитанной строкой в её глазах разгорается огонь обожания.

Игре в безграничное восхищение Саманта научилась у матери. Для Андреа это был ежедневный ритуал, и старшая дочь, подрастая, впитывала слова, фразы, которые то и дело мать любовно адресовала отцу, и к своим двадцати четырем годам превосходила родительницу в навыке лести. Для мужчин ведь нет ничего важнее собственных достижений, и только откровенный лгун счёл бы, что они любят женщин не за извечное желание потакать их амбициям. У самой Саманты не было таковых, лишь неодолимое желание стать любимой вдали от собственного дома и осточертевших ей за долгие годы родных. Процветающая фирма отца и природная красота, доставшаяся девушке от него же, несомненно, казались весомым преимуществом, однако скудность души превосходила их, если дело касалось чего-то более серьезного, весомого и глубокого. Ни длинные, густые, черные, будто бездна, волосы, ни томный взгляд с поволокой, ни нежные, хрупкие черты лица и фигуры не скрывали пустоты ума. Выйдя замуж за Роберта, Саманта смягчилась, решив, что цель наконец достигнута. Никто в семье не подозревал, каким страшным унижением она считала своё позднее замужество – в восемнадцать Андреа уже носила под сердцем дочь.

Ближе к восьми Джордж, услышав негромкий шум мотора, подошёл к окну, заодно распахнув его и впустив в душную комнату вечернюю прохладу. Отец, только вернувшийся из конторы, вытаскивал с заднего сиденья новенькой, блестящей на закатном солнце, тойоты кожаный дипломат и шляпу. Этот год вышел удачным, он заключал одну успешную сделку за другой и накопил приличный капитал, став богаче, чем когда-либо в жизни. Теперь в его жестах, походке, манере одеваться, всем, чего бы это не касалось, читалось – я успешный делец. И это было видно любому.

Джордж мечтал хотя бы дотронуться до этой машины, но отец тщательно берег дорогую покупку. Если дела касались семейных поездок, на эту роль брали старенький серый форд, который и достался Джорджу, как подарок на восемнадцатилетие. Он постоял у окна с минуту, наблюдая, как мужчина открыл калитку, прошёл вдоль сада и двинулся к дому. Внизу хлопнула входная дверь, а это значило, что пора собираться на семейный совет.

Аманда уже много часов сидела на постели, плотно обхватив колени. Её усталые глаза,устремленные в стену напротив, которая была пустой и идеально белой, не выражали ни единой мысли, но в душе девушки разрасталась темнота. Перед ней медленно проплывали, будто снятые на плёнку, воспоминания о днях, проведённых с бабушкой. Всегда аккуратная, такая стройная и прямая, с неукротимым нравом и мудрыми глазами, которые будто знали тайны, недоступные человечеству – как она могла умереть? Аманда возвращалась к этому вопросу снова и снова и с каждым разом видела в нём все больше несправедливости, гнетущей, разъедающей душу. Это чувство смешалось с виной и осело где-то глубоко в легких, будто дорожная пыль.За несколько дней до этого она хотела ей позвонить, но решила сделать это позже, когда начнется обучение. Маргарет бы обрадовала новость о возвращении Аманды к занятиям, но никакого «позже» уже не случится. Теперь было только одно слово – «поздно».

Дверь комнаты тихо скрипнула, как раз в тот момент, когда девушка почувствовала, что начинает засыпать. В проёме появился Джордж, настороженный, будто охотник, боящийся спугнуть быстроногую лань. Он оглядел зажатый, напряженный силуэт с сочувственной нежностью, с какой не смотрел на сестру давно. Фигура обернулась в его сторону, и, несмотря на густую темноту, он ощутил – сейчас на него смотрят два затуманенных печалью глаза, а милое девичье лицо раскраснелось и опухло от слёз. Джордж не спросил очевидного вслух, лишь махнул головой в сторону коридора.

– Отец приехал.

Обитатели дома угрюмо потянулись в кухню. За большим столом во главе, там, где ещё утром рыдала убитая горем Андреа, тяжело сдвинув брови, сидел отец. Когда остальные члены семьи расселись по стульям, он заговорил, без предисловий, перейдя сразу к делу.

– Я остаюсь, это не обсуждается, – на него устремились ошарашенные взгляды всех присутствующих. Всех, кроме Роберта, – Андреа заберёт детей и отправится в Эрбфорд завтра утром. Говорить больше не о чем.

– Отец болен! Майкл, я не справлюсь одна, – мать семейства, казалось, очнулась от шока впервые за весь день, – Прэнтон Хиган – огромное поместье, как я буду держать его в чистоте. Дети, мамин сад. А лавка, как я буду управлять лавкой?

Женщина затряслась от негодования, осознав, какая доля взвалилась разом ей на плечи. Майкл лишь пожал плечами.

– Продай её местному торговцу за бесценок. Ты почти двадцать лет помогала мне с делами в конторе, уверен, Андреа, ты знаешь, как это делается. А если не справишься, продавай и поместье, мы можем сделать это без согласия твоего отца, – он помедлил, вглядываясь в чернеющие от гнева глаза жены, и продолжил чуть тише, – Но ты ведь никогда на это не пойдёшь. Пойми, кто-то должен содержать семью. Я буду высылать по пятьдесят долларов в неделю. Джордж и Аманда помогут с домом, – он метнул взгляд в сторону сидящих плечом к плечу отпрысков, – Это ясно?

Возражений не последовало, однако младшая дочь несмело подала голос.

– Моё обучение, мам, я хотела вернуться на домашние занятия, – она с мольбой взглянула на мать.

Андреа содрогнулась, будто забыла о существовании дочери, и теперь в замешательстве мотала головой, пытаясь понять, ей ли адресован вопрос.

– Конечно. В Эрбфорде отличная школа, я сама там училась. Думаю, кто-нибудь из преподавателей согласится посещать поместье пару раз в неделю.

– Мы с Робертом тоже поедем. Он сможет работать над романом на свежем воздухе, у моря, вдали от суеты. Помнится мне, там был летний домик, – Саманта поймала удивленный взгляд матери и тут же поправилась, – Я попробую поработать официанткой, уверена, у них есть местный бар, так что об этом не волнуйся.

Обитатели дома расходились с кухни в разных настроениях, но большинство пребывало в подавленности. За ночь необходимо было собрать багаж, потому как никто не знал, на сколько затянется пребывание семьи в Эрбфорде. Когда всё было сделано, и дом наконец затих, в комнату Аманды заглянул Джордж. Он долго не решался войти дальше порога, переминался с ноги на ногу, раздумывая о правильности своего нахождения здесь, но всё же шагнул в темноту, тихо пересёк комнату и уселся у деревянного изголовья кровати. Он не входил сюда с того дня, как нашёл сестру, лежащей без сознания на полу кухни. С того же дня в его голове раз за разом повторялся вопрос – почему она решила покинуть его?

– Плачешь? – он всё же спросил очевидное, – Мне тоже не спится.

Джордж повернул голову и столкнулся взглядом с голубыми глазами, нежно укрытыми пеленой слёз. В этот момент что-то в его груди защемило, и это было знакомое чувство, которого он не хотел больше никогда испытать. Чувство привязанности. Он осторожно вытащил руку сестры из-под легкой простыни и накрыл её ладонь своей.

– Если завтра будет страшно выходить, а тебе будет страшно, я-то уж знаю, возьми мою руку. Вот так, – он поднёс их скрещённые пальцы ближе к заплаканному девичьему лицу, – Станет легче.

Джордж пару секунд вглядывался в светлые чистые глаза, а затем одернул руку и спешно вышел. Эти слёзы были для него невыносимы.