Глава 20. Нежности и быт
Первая неделя в нашем доме у моря пролетела как один бесконечный, залитый солнцем день. Городская привычка просыпаться с чувством тревоги и проверять телефон улетучилась, сменившись чем-то гораздо более важным: осознанием того, что нам больше не нужно никуда спешить. Мы жили в своем ритме, который задавало море и наше собственное желание быть рядом.
Утро начиналось с того, что я чувствовала тепло Катрин. Теперь, когда ей не нужно было ехать на репетиции к десяти утра, она позволяла себе подолгу нежиться в постели. Я просыпалась раньше и просто лежала, наблюдая, как полоски света от жалюзи медленно ползут по её обнаженному плечу. В этой утренней тишине она казалась мне самым совершенным созданием. Без грима, без сценического света, с разметавшимися по подушке волосами, она была настоящей. Моей Катей.
— Перестань так на меня смотреть, — пробормотала она однажды, не открывая глаз, но с легкой улыбкой на губах.
— Как «так»? — прошептала я, придвигаясь ближе и вдыхая её запах — смесь сна, лавандового мыла и тепла.
— Так, будто я — центр твоей вселенной. У меня от этого взгляда сердце начинает биться слишком быстро для такого раннего часа.
Она открыла глаза, и я снова утонула в их глубине. Катя притянула меня к себе, накрывая своим телом, и мы долго целовались, медленно и лениво, наслаждаясь тем, что у нас впереди целый день, целый месяц, целая жизнь.
Наши завтраки переместились на веранду. Мы купили старый плетеный стол и два кресла, которые Катя сама покрасила в белый цвет, испачкав при этом не только руки, но и кончик носа. Я смеялась, вытирая краску с её лица, а она в ответ пыталась поцеловать меня, оставляя белые следы на моих щеках. Мы ели фрукты, пили кофе и обсуждали самые простые вещи: какие цветы посадить в саду, какой ковер купить в гостиную и стоит ли нам завести собаку.
— Знаешь, — сказала она, глядя на синюю гладь воды, — в театре я всегда чувствовала себя так, будто я натянутая струна. Одно неверное движение — и я лопну. А здесь... здесь я чувствую, что я — это само дерево скрипки. Глубокая, спокойная и... живая.
После завтрака я уходила в свою «нишу». Катя сдержала обещание: она заказала для меня массивный стол из темного дерева. Когда я садилась за него, перед моими глазами открывался вид на залив. Вдохновение приходило само собой. Я начала писать новую пьесу. Это была не драма о боли или шантаже, это была история о поиске тишины. Катя часто заходила ко мне, приносила стакан холодного сока или просто молча клала руку на плечо, давая понять, что она рядом.
Днем мы работали в саду. Это было наше общее увлечение. Катрин, привыкшая к изящным жестам на сцене, теперь с азартом копалась в земле, высаживая розы и лаванду. Мы вместе таскали лейки, спорили о том, где лучше будет смотреться куст жасмина, и в конце концов, уставшие и перепачканные землей, падали на траву, глядя в бесконечное синее небо.
— Посмотри, — она указывала на пролетающую чайку. — Она свободна. И мы тоже.
Вечера были временем нашей особенной близости. Мы готовили ужин вместе, танцуя под тихую музыку на маленькой кухне. Катя часто подхватывала меня за талию, кружила по комнате, и её смех заполнял всё пространство дома. Мы ужинали при свечах, даже если на столе была просто паста, потому что каждый наш вечер казался нам праздником.
Позже, когда дом окутывала ночная прохлада, мы устраивались на диване у камина. Катрин часто просила меня почитать ей то, что я написала за день. Я читала, а она слушала, закрыв глаза, иногда поправляя мою интонацию или подсказывая более точное слово. Её театральный опыт и моё юношеское восприятие мира сплетались в нечто уникальное.
— Это будет великая пьеса, Алён, — говорила она, прижимая меня к себе. — Потому что в ней есть душа. Твоя душа.
Близость в этом доме тоже стала другой. Она потеряла ту лихорадочную остроту страха, которая была в городе. Теперь это была страсть, рожденная из глубокого доверия и спокойствия. Мы занимались любовью под шум прибоя, открыв окна навстречу ночному ветру. Каждое касание было осознанным, каждый вздох — общим. В этой наступившей тишине мы наконец-то полностью растворились друг в друге, стерли последние границы.
Засыпая в её объятиях, я слушала, как шумит море и как спокойно дышит Катя. Я знала, что город где-то там, далеко, продолжает свою суетливую жизнь, но он больше не имел над нами власти. Мы построили свою геометрию нежности, где самой короткой линией между двумя точками была наша любовь.