Глава 37. Двадцать восемь
!! После той главы прошел примерно год!
Кате исполнялось двадцать восемь.
Год материнства изменил её больше, чем десятилетие на сцене. В её движениях появилась мягкая уверенность, а в глазах — глубина, которую не подделает ни один грим. Она больше не была «примой в изгнании». Она была женщиной, которая построила свою империю на любви.
Я проснулась раньше всех. Солнце только начинало пробиваться сквозь занавески, рисуя золотые полосы на полу. Рядом, в своей кроватке, зашевелилась Карен. Ей уже был год и три месяца. Это был маленький «энерджайзер» с копной угольно-черных кудряшек и моими серо-зелеными глазами.
— Ш-ш-ш, маленькая, — прошептала я, подхватывая дочку на руки. — Идем поздравлять маму.
Мы прокрались на кухню. Кристина, которая теперь жила в десяти минутах ходьбы, прибежала еще в семь утра с огромной охапкой диких подсолнухов.
— Так, психолог, не стой столбом! — командовала сестра, расставляя цветы. — Марк уже везет свежие круассаны. У нас должен быть идеальный завтрак!
Когда Катя вышла из спальни — заспанная, в моей старой шелковой рубашке, с растрепанными волосами — мы встретили её дружным: «С днем рождения!». Карен, почувствовав общий восторг, захлопала в ладоши и звонко крикнула свое любимое:
— Ма-ма! Ка-тя!
Катя замерла на пороге. Она прикрыла рот рукой, и я увидела, как её глаза заблестели.
— Боже... я ведь совсем забыла, что сегодня двадцать девятое, — засмеялась она, подхватывая Карен и прижимаясь лбом к моему плечу. — Спасибо.
Весь день прошел в ленивой праздничной суете. Мы устроили пикник прямо в саду под старыми соснами. Марк и Кристина подарили Кате профессиональный телескоп — чтобы она могла смотреть на звезды, о которых так часто рассказывала в своих театральных монологах.
Но главный подарок я берегла до вечера.
Когда гости ушли, а Карен, утомленная праздником, уснула в своей комнате, мы с Катей вышли на террасу. Ночь была тихой, только цикады соревновались с рокотом моря.
— Двадцать восемь, — задумчиво произнесла Катя, прислонившись к перилам. — Алён, знаешь... если бы мне в восемнадцать сказали, что в двадцать восемь я буду жить в глуши, воспитывать дочь и быть самой счастливой женщиной в мире, я бы подумала, что это сюжет очень плохого фильма.
— А сейчас?
— А сейчас я понимаю, что это лучший сценарий, который когда-либо попадал мне в руки.
Я подошла к ней и протянула небольшую папку.
— Это тебе. От меня и от Карен.
Катя открыла её. Внутри были не просто бумаги. Там были эскизы и утвержденный план на строительство небольшого отдельно стоящего здания на нашем участке — «Зеркального зала».
— Я использовала часть своих сбережений и гонорар за книгу, — тихо сказала я. — Это будет твоя личная студия. Не городская, не для учеников. Только твоя. Место, где ты сможешь танцевать, репетировать или просто молчать. Твоя территория творчества, Кать.
Катя долго смотрела на чертежи. Потом она медленно подняла глаза на меня, и в них было столько нежности, что у меня перехватило дыхание.
— Ты подарила мне место для души, — прошептала она. — Алён... ты всегда чувствуешь, что мне нужно, даже если я сама боюсь об этом попросить.
Она обняла меня, и это объятие было другим — в нем была зрелость двух людей, которые прошли через шторм и научились ценить штиль. Её руки, сильные и нежные, гладили мою спину. Мы стояли так долго, слушая, как бьются наши сердца — в унисон, как и год, и два назад.
— Я люблю тебя еще сильнее, чем в тот день, когда мы встретились в баре, — сказала я ей в самое ухо.
— А я люблю тебя так, будто ты — это и есть сама жизнь, — ответила Катя.
Мы зашли в дом. В эту ночь нам не нужно было много слов. Мы просто были рядом, наслаждаясь тишиной, которая была наполнена смыслом. Катя задула свечи на праздничном торте, который так и остался почти нетронутым, и в темноте её глаза сияли ярче любых звезд в телескопе Марка.
Двадцать восемь лет. Начало новой, еще более глубокой главы. И только нашей.