Одна арена на двоих
6:47 утра. Ледовый дворец «Олимпик»
Коньки режут лёд с противным скрипом, от которого у нормальных людей закладывает уши. Кэнади этого звука не слышит уже лет десять — мозг научился его отфильтровывать, как шум холодильника или дыхание собственного тела.
Она делает круг по пустой арене. Трибуны темны, только дежурный свет горит над скамейками. Лёд сегодня хороший — заливка была в четыре утра, сейчас идеальная шершавость, не колет, не скользит.
— Кэнади! Выше ногу! Ты где витаешь?
Голос тренера Марка Ивановича разносится под сводами, хотя он стоит у борта и даже не кричит — просто говорит своим прокуренным баритоном, который слышно в любой точке катка.
Кэнади делает глубокий выдох и заходит на тройной тулуп. Отталкивание. Группировка. Оборот. Второй. Третий. Приземление.
Чисто.
Марк Иванович кивает, но на его лице написано: «Это минимум, девочка». Ему всегда мало. Даже когда она сделала пятерной на тренировке полгода назад — он тогда просто сказал: «Хорошо, теперь без подготовки».
У борта появляются девчонки. Сонные, в смешных шапках, с термосами. Первая тренировка группы — самая ненавистная для всех, кроме Кэнади. Она любит это время, когда остальные ещё не проснулись, а ты уже работаешь.
— Кэнади, мать звонила, — говорит Марк Иванович, когда она подъезжает к борту попить воды. — Говорит, по математике контрольная на следующей неделе. Ты готовишься?
— Угу.
— Что «угу»? Тройку принесёшь — на соревнования не поедешь. Она сказала — резать буду.
Кэнади закатывает глаза, но в душе соглашается. Мама не шутит. Мама вообще редко шутит. С утра до вечера: «Кэнади, сядь за уроки», «Кэнади, когда ты уже поешь нормально», «Кэнади, посмотри на свои оценки».
— Сделаю, — бросает она и уезжает на середину.
Параллельно в голове уже прокручивает программу. Математику можно сделать вечером. Или ночью. Или не спать вообще. Главное — на льду не думать об этой дурацкой контрольной.
На льду думать нельзя. На льду надо чувствовать.
17:30. Ледовый дворец «Олимпик»
Доминик ненавидит, когда кто-то трогает его клюшку. И когда кто-то лезет на его точку в раздевалке. И когда тренер заставляет отрабатывать одно и то же по сто раз, хотя и так всё понятно.
Но больше всего он ненавидит, когда на лёд выходят фигуристы и портят покрытие.
— Пацаны, смотрите, мажорки припёрлись, — Слон тычет локтем в борт. — Сейчас начнут круги наяривать.
Доминик даже не оборачивается. Он знает, кто там. Вечерняя тренировка фигуристок всегда в одно время. Девчонки в обтягивающих трико, с идеальными пучками на головах, выходят на лёд как на подиум.
Кроме одной.
Она не ходит на вечерние. Она всегда торчит на утренних, когда нормальные люди ещё спят. Доминик знает, потому что сам пару раз приезжал пораньше и видел её — одна на льду, гоняет элементы как заведённая.
— Капитан, ты с нами или где? — орёт тренер с лавки. — Доминик! Я кому говорю?
Он отмахивается и выезжает на лёд. Сегодня у них отработка большинства. Пять на четыре. Он в первой пятёрке, на позиции левого нападающего. Его задача — врываться, давить, продавливать.
— Ща как дам, — Слон ухмыляется, забирая шайбу.
— Давай, попробуй, — Доминик ускоряется.
Дальше — как всегда. Шум, грохот, скрежет. Шайба мечется от борта к борту. Доминик ловит её на крюк, разворачивается, видит вратаря — и с разворота всаживает под перекладину.
— ГОООООЛ! — орёт Слон. — Капитан, ты зверь!
Тренер довольно кивает. Доминик вытирает пот рукавом свитера и краем глаза замечает движение на трибунах. Кто-то сидит в углу, в темноте. Он щурится — вроде девчонка, в огромной шапке, с телефоном.
Фигуристка. Ждёт своей очереди.
Он отворачивается. Плевать.
6:50 утра. Ледовый дворец «Олимпик»
Сегодня Кэнади пришла пораньше. Даже слишком рано. В раздевалке никого, свет везде погашен, пришлось пробираться с фонариком на телефоне.
Она выходит на лёд — и замирает.
Лёд... убит.
Кто-то здесь был. Кто-то огромный, в коньках, и просто долбил шайбы в борт часами. Вся средняя зона в бороздах, в мелкой крошке, в ворохах снега.
Кэнади чувствует, как внутри закипает злость.
— Твою ж...
Она не договорила. Потому что из-за борта, со стороны хоккейной раздевалки, выходит ОН.
Огромный, в хоккейной форме, без шлема, мокрые волосы прилипли ко лбу. В руках клюшка. Он выходит на лёд, даже не глядя на неё, и направляется к воротам, чтобы собрать шайбы.
— Эй! — Кэнади выезжает к нему. — Ты что творишь?
Он оборачивается. Смотрит сверху вниз. Вблизи он ещё больше, чем кажется с трибун. Широкие плечи, тёмные глаза, кривая усмешка на лице.
— А что такое?
— Лёд! — она показывает рукой на разрушенную середину. — Я три часа заливки ждала! У меня соревнования через неделю!
— Так вон там, — он кивает на дальнюю половину, — там целая половина целая. Иди туда, помечтай.
— Помечтай? — у неё голос срывается от возмущения. — Ты вообще понимаешь, что фигуристам нужна ровная поверхность? Мы не шайбы гоняем, мы прыгаем!
— А я не прыгаю, — он пожимает плечами. — Я работаю.
Она делает глубокий вдох. Спокойствие. Только спокойствие. Марк Иванович говорит: если злишься на льду — проиграла.
— Слушай, хоккеист, — она говорит максимально холодно, так что даже сама чувствует этот холод. — У фигуристов тренировка через полчаса. Убери за собой.
Он смеётся. Коротко, хрипло.
— Убери? Ты серьёзно? Это лёд, детка. Его заливают, и он новый. А я здесь тренируюсь с шести утра уже год. Ты вообще кто такая?
— Кэнади. И я здесь тренируюсь с пяти утра уже пять лет. Так что подвинься.
На секунду в его глазах мелькает что-то похожее на интерес. Но он быстро прячет это обратно.
— Ну, Кэнади, — он растягивает её имя, пробуя на вкус. — Я Доминик. И если ты не заметила, я капитан команды. А ты просто...
— Кто? — она вскидывает бровь. — Договаривай.
Он не договаривает. Просто смотрит на неё, и в темноте арены это выглядит почти жутко. Потом резко разворачивается, идёт к борту, собирает оставшиеся шайбы в мешок.
— Ладно, принцесса, — бросает через плечо. — До заливки лёд твой. Но завтра я приду раньше.
— А послезавтра я приду ещё раньше, — отвечает она ему в спину.
Он оборачивается на выходе.
— Посмотрим.
18:00. Ледовый дворец «Олимпик», хоккейная раздевалка
— Дом, ты чё такой дерганый? — Слон пихает его в плечо. — Тренер сказал, завтра в шесть утра сбор. Ты с нами?
— Я в пять буду, — бросает Доминик, зашнуровывая кроссовки.
— В пять? — Слон присвистывает. — Совсем ебанулся?
— Не твоё дело.
Он выходит из раздевалки и сталкивается с ней в коридоре. Буквально. Она идёт с тренировки, мокрая, уставшая, с коньками через плечо. Волосы выбились из пучка, на щеке красное пятно — видимо, прижималась ко льду, когда падала.
Она поднимает глаза. Узнаёт.
— О, Громила, — говорит она без тени улыбки. — Жив ещё?
— Жив, Ледышка, — отвечает он и сам не понимает, откуда вылезло это слово. — А ты как?
— Переживу.
Они стоят в узком коридоре, и кто-то должен уступить дорогу. Никто не уступает.
— Значит, завтра в пять, — напоминает она.
— Значит, в пять, — соглашается он.
Она проходит мимо, задевая его сумкой. Пахнет от неё льдом и усталостью. И чем-то ещё, что Доминик не может определить.
Он смотрит ей вслед и ловит себя на мысли, что завтра ему правда хочется прийти в пять.
19:30. Квартира Кэнади, спальный район
— Где ты была? — мама встречает её в прихожей с уставшим лицом. — Я звонила, звонила...
— На тренировке, мам. Ты же знаешь.
— Знаю. Но математика! Кэнади, у тебя завтра контрольная!
Она снимает кроссовки и идёт на кухню. На столе остывший ужин, накрытый тарелкой. Мама всегда оставляет, даже если злится.
— Сделаю, — Кэнади садится за стол. — Я всё сделаю.
— Ты всегда говоришь «сделаю», а потом сидишь до двух ночи. Посмотри на себя — круги под глазами, худая как палка...
— Мам.
Мама замолкает. Смотрит на неё и вздыхает.
— Я просто волнуюсь. Ты хочешь в сборную, это прекрасно. Но без образования ты никто. Понимаешь? Никто.
— Понимаю.
Она действительно понимает. Мама права. Мама всегда права. Просто иногда хочется, чтобы она говорила не только про оценки и результаты. Иногда хочется, чтобы спросила: «Как ты?».
Но Кэнади не говорит этого вслух. Вместо этого она ест остывший ужин и смотрит в окно на огни соседнего дома.
20:00. Квартира Доминика, спальный район
— Дом, ты слышишь меня?
Отец стоит в дверях его комнаты. В руках какие-то бумажки — видимо, с работы принёс.
— Слышу, — Доминик не отрывается от телефона.
— Я говорю, репетитор по физике завтра в семь. Не опаздывай.
— Пап, у меня тренировка в пять утра. Я к семи успею.
Отец мнётся на пороге.
— Сынок, ты понимаешь, что физика — это важно? Хоккей хоккеем, но вдруг травма? Вдруг не пойдёт? Тебе нужно поступать...
— Пап, — Доминик поднимает глаза. — Я всё понимаю. Но хоккей — это моё. Если не пойдёт — тогда буду думать. Хорошо?
Отец вздыхает. Хочет сказать что-то ещё, но не говорит. Просто кивает и закрывает дверь.
Доминик откладывает телефон. В комнате темно, только свет от монитора. Он думает о завтрашнем утре. О том, что надо встать в четыре. О том, что будет делать на льду. И о ней.
О странной девчонке, которая не испугалась, не сдулась, не убежала. Которая стояла и спорила с ним, хотя он выше на голову и шире в плечах.
— Ледышка, — говорит он в пустоту и сам себе улыбается.
---
23:00. Ледовый дворец «Олимпик»
Ночью арена пуста. Только дежурный электрик досматривает сны в подсобке. Лёд заливают ровно в четыре — машина проедет, оставит после себя идеальную гладь.
Кэнади спит и видит во сне, как она делает четверной.
Доминик спит и видит во сне, как он забивает решающий гол в финале.
Они ещё не знают, что завтра в пять утра лёд снова станет полем битвы.
Но это будет завтра.