Ты не безнадёжен
5:15. Ледовый дворец «Олимпик»
Доминик выходит на лёд ровно в пять семнадцать. Он специально засекал. Вчера она сказала «в пять», но она врушка. Никто не приходит ровно в пять. Даже он, при всей своей пунктуальности, позволил себе семнадцать минут форы, чтобы позлить её.
Лёд пуст.
Он делает круг, прислушиваясь к скрипу коньков. Тишина. Только где-то вдалеке гудит холодильная установка.
— Ну и где твоя Ледышка? — бормочет он себе под нос и зачем-то смотрит на часы.
В этот момент с другой стороны арены открывается дверь.
Она выходит на лёд так, будто делает это каждое утро последние пять лет. Стоп. Так и есть. Коньки на плече, волосы стянуты в тугой пучок, на лице — выражение «я здесь главная, а ты так, мимо проходил».
— О, Громила, — говорит она, даже не глядя в его сторону. — А ты пунктуальный. Я думала, хоккеисты спят до обеда.
— Я думал, фигуристки красятся по три часа, — отвечает он, въезжая в центральный круг. — А ты, смотрю, даже без макияжа пришла. Смело.
Она останавливается у борта, неспешно надевает коньки. Поднимает глаза.
— Я вообще-то кататься пришла, а не на подиум. Хотя тебе этого не понять, Громила. Там, где ты катаешься, главное — вес и сила. Эстетика не требуется.
— Эстетика? — он смеётся. — Ледышка, ты бы видела себя со стороны, когда прыгаешь. Ты похожа на цаплю, которая пытается взлететь.
— А ты похож на медведя, которому надели коньки и сказали «давай, Миша, давай», — парирует она, выходя на лёд.
Первый круг она делает молча, разминается. Он стоит в углу, делает вид, что поправляет клюшку, но краем глаза следит. Она двигается красиво, он это признаёт. Не вслух, конечно. Себе — да. Вслух — никогда.
— Слушай, — говорит он, когда она проезжает мимо. — А чего ты так рачёшь? Ну серьёзно. В пять утра. Тебе шестнадцать, ты должна тусоваться, влюбляться, страдать фигнёй. А ты здесь, на льду, как старая бабка.
Она резко тормозит, поднимая тучу снега.
— Во-первых, мне не шестнадцать, а почти семнадцать. Во-вторых, может, я и так страдаю фигнёй. Просто моя фигня — олимпийское золото. А твоя?
Он ухмыляется.
— Моя фигня — Кубок Стэнли. Слышала о таком?
— Слышала. Это который в Америке? — она делает вид, что задумалась. — А что, в нашей лиге уже неинтересно? Решил сразу за океан метить?
— А что, наша лига для тебя уже мелковата? — он подъезжает ближе. — Слышал, ты на первенство Европы едешь.
Она замирает.
— Откуда?
— Слухами земля полнится, Ледышка. — Он опирается на клюшку. — Марк Иванович с нашим тренером кофе пьют по вечерам. Тренировочные планы обсуждают, лёд делят. Твой успех — наша головная боль. Если ты на соревнованиях, значит, лёд утром наш.
— Ах вот оно что, — она усмехается. — Боишься, что без меня скучно будет, Громила?
— Боюсь, что без тебя лёд целым останется, — он показывает на борозды от её прыжков. — Ты посмотри, что ты делаешь. Я тут вчера чуть не убился, наехал на твои ямы.
— Это не ямы, это искусство, — она закатывает глаза. — Тебе не понять.
— Искусство, — передразнивает он. — Скажешь тоже. Искусство — это когда красиво. А у тебя... ну, технично. Но не красиво.
Она смотрит на него так, что лёд вокруг, кажется, трескается.
— Ты вообще когда-нибудь видел фигурное катание? Или ты только шайбы гоняешь и в потолок плюёшь?
— Видел, — он пожимает плечами. — По телеку. Там девушки в блёстках, улыбаются судьям. А ты... ты не улыбаешься. Ты злишься. Ты на льду как на войне.
Она молчит. Секунду. Две. Потом отводит взгляд.
— На войне так на войне, — тихо говорит она и уезжает на середину.
---
5:45. Ледовый дворец «Олимпик»
Она делает прогон программы. Он сидит на скамейке, делает вид, что читает сообщения в телефоне, но на самом деле смотрит.
Она падает. Встаёт. Падает снова. Матерится — коротко, зло, но очень тихо, будто стесняется.
Он не выдерживает.
— Слушай, Ледышка, — орёт он через всю арену. — У тебя нога косо стоит. Ты заваливаешься на правую сторону, поэтому и не можешь сгруппироваться.
Она замирает. Поворачивается.
— Ты сейчас серьёзно?
— А что? Я десять лет на коньках. Я знаю, как центр тяжести работает. У тебя правая нога слабее левой. Ты на неё при приземлении слишком сильно давишь, и тебя уводит.
— Ты... — она открывает рот, закрывает, снова открывает. — Ты вообще кто такой, чтобы мне советы давать?
— Я капитан хоккейной команды, — он встаёт и выходит на лёд. — Я каждый день смотрю, как пацаны заваливаются, когда устают. И ты сейчас точно так же завалилась. Ты устала?
— Нет, — врёт она.
— Врёшь, — спокойно говорит он. — Ты уже час скачешь. У тебя сил нет, поэтому ты и падаешь. Иди отдохни.
— Я не устала, — она сжимает зубы.
— А глаза красные почему?
— Потому что ты бесишь меня, Громила!
Он смеётся. Громко, открыто, заливисто. Эхо разносится по пустой арене.
— Ледышка, ты таешь, — говорит он сквозь смех. — Смотри, растаешь совсем — кто тогда будет мне лёд портить?
— Я тебе не ледышка! — она бросает в него перчатку. Буквально. Снимает и кидает. Перчатка падает на лёд в метре от него. — У меня имя есть!
— Кэнади, — неожиданно серьёзно говорит он. — Я знаю.
Она замирает.
— Откуда?
— Тренер говорил. Говорит: «Доминик, там Кэнади из фигурки утром тренируется, не мешай ей, у неё соревнования». А я всё думал: Кэнади — это имя или фамилия?
— Имя, — тихо говорит она. — Родители хотели чего-то... необычного.
— Получилось, — кивает он. — Необычное.
Пауза. В арене тихо, только лёд потрескивает.
— А ты Доминик, — говорит она. — Тоже... ничего так.
— Это комплимент? — он приподнимает бровь.
— Это констатация факта, — она отворачивается и едет к борту за водой. — Ладно, Громила. Уговорил. Пять минут отдыха.
Он садится на борт рядом с ней. Ближе, чем обычно. Она чувствует запах пота и какой-то дешёвой туалетной воды. Пахнет мальчишкой, спортом, улицей.
— Слушай, — говорит он, не глядя на неё. — А почему ты так пашешь? Ну серьёзно. Ты же лучшая. Я узнавал. У тебя нет соперниц в области. Зачем тебе в пять утра вставать?
— Чтобы быть лучшей, — отвечает она просто. — Мало быть лучшей среди тех, кто есть. Надо быть лучшей среди тех, кто мог бы быть. Понимаешь?
— Не очень, — честно признаётся он.
— Если я не буду пахать, кто-то другой будет. И в один день он станет лучше меня. Просто потому, что я позволила себе расслабиться. Я не хочу проигрывать из-за того, что мне было лень встать в пять утра.
Он смотрит на неё. Долго. Потом отводит взгляд.
— Ты странная, Ледышка.
— Ты уже говорил.
— И ещё скажу.
Она улыбается. Впервые за утро. Краем губ, почти незаметно. Но он замечает.
— Ладно, — она встаёт. — Пять минут прошло. Мне надо работать. А тебе, кстати, тоже. Ты чего стоишь? Тренируйся давай.
— А я уже, — он спрыгивает с борта. — Я когда с тобой разговариваю, я тренируюсь.
— В чём? В остроумии?
— В терпении, — он ухмыляется. — Ты мой тренажёр, Ледышка.
Она закатывает глаза, но он видит, что ей смешно.
---
7:00. Ледовый дворец «Олимпик»
Тренировка заканчивается. Она собирает вещи, он всё ещё на льду — добивает последние броски. Шайбы врезаются в борт с грохотом, от которого закладывает уши.
Она стоит у выхода и почему-то не уходит. Просто смотрит.
Он замечает. Подъезжает к борту, упирается клюшкой в лёд.
— Провожаешь?
— Проверяю, не разрушил ли ты всё окончательно.
— Не дождёшься, — он вытирает пот рукавом. — Завтра в пять?
— Завтра в пять, — кивает она. — Не опаздывай.
— Я никогда не опаздываю, — он ухмыляется. — Я просто даю тебе шанс почувствовать себя пунктуальной.
— О, спасибо, Громила. Ты такой заботливый.
— Стараюсь, Ледышка.
Она уходит. Он смотрит ей вслед. Потом разворачивается и снова бросает шайбу в борт.
— Придурок, — шепчет он сам себе. И сам не понимает, про кого это — про неё или про себя.
---
17:30. Квартира Кэнади
— Ты сегодня какая-то странная, — мама ставит перед ней тарелку с супом. — Случилось что?
— Нет, мам. Всё нормально.
— На тренировке что-то?
— Всё хорошо.
— Может, мальчик какой?
Кэнади давится супом.
— Мам!
— Что «мам»? Я мать, я всё вижу. У тебя глаза горят. И не спорь, пожалуйста. Я знаю, что говорю.
— Ничего не горит, — Кэнади утыкается в тарелку. — Просто устала. Рано встала.
— В пять утра, да? — мама вздыхает. — Кэнади, я понимаю, спорт, но ты себя угробишь так.
— Не угроблю.
— А контрольная по математике?
— Напишу.
— Когда? Ночью?
Кэнади молчит. Мама права. Контрольная послезавтра, а она даже учебник не открывала. Но как открыть, если в голове только одно: как этот придурок смеялся сегодня на льду, громко, заливисто, и как эхо разносилось по пустой арене, и как ей вдруг захотелось, чтобы он смеялся ещё.
Она трясёт головой, отгоняя мысли.
— Напишу, мам. Честно.
Мама смотрит с сомнением, но отстаёт.
---
20:00. Квартира Доминика
— Ты сегодня поздно, — отец встречает его в прихожей. — Тренировка же до шести?
— Да, — Доминик скидывает кроссовки. — Потом с пацанами ещё остался.
— Угу, — отец прищуривается. — А чего такой довольный?
— А что, довольным быть нельзя?
— Можно. Но ты обычно после тренировок злой как чёрт. А сегодня... улыбаешься.
Доминик понимает, что действительно улыбается. Убирает улыбку.
— Всё нормально, пап. Просто выспался хорошо.
— Ты в пять утра на тренировку пошёл. Как ты выспался?
— Легко.
Отец смотрит подозрительно, но тоже отстаёт.
В комнате Доминик падает на кровать и смотрит в потолок. Вспоминает, как она улыбнулась — краем губ, почти незаметно. Как сказала «Доминик — тоже ничего так». Как бросила в него перчатку, как маленькая, смешная, злая.
— Ледышка, — говорит он в потолок. — Чёртова Ледышка.
Он не понимает, почему ему тепло от этого слова. Но тепло.
---
5:00. Ледовый дворец «Олимпик». Следующее утро.
Она приходит ровно в пять. Его нет.
Она делает круг. Второй. Третий. Смотрит на дверь.
Его нет.
— Ну и чёрт с тобой, Громила, — бормочет она и начинает разминку.
Через полчаса, когда она уже забыла про него, дверь открывается. Он выходит на лёд — заспанный, злой, с мокрыми волосами.
— Проспал, — бросает он вместо приветствия.
— Вижу.
— Я вообще-то не обязан здесь торчать.
— Не обязан, — соглашается она. — Но ты здесь.
Он молчит. Выезжает на середину.
— Слушай, — говорит он, не глядя на неё. — Я вчера думал.
— Опасно, — перебивает она.
— Заткнись. Я думал про твою программу. У тебя там в середине дорожка шагов — ты слишком низко садишься. Ты теряешь скорость. Если поднять чуть выше, будет легче заходить на прыжок.
Она замирает.
— Ты... ты что, смотрел мою программу? По видео?
— Я тебя вчера смотрел. Вживую. Ты делала прогон, я сидел на трибуне.
— Ты сидел на трибуне? — её голос звенит. — Ты следил за мной?
— Я анализировал, — он пожимает плечами. — Капитанская привычка. Я всегда смотрю, кто и как двигается. Ты двигаешься... неплохо. Но косячишь в одном месте.
Она не знает, что сказать. С одной стороны, бесит. С другой стороны... он прав. Тренер говорил ей про эту дорожку сто раз. А она всё никак не могла поймать ощущение.
— Откуда ты знаешь? — тихо спрашивает она.
— Я ж говорю. Центр тяжести. У тебя нога слабая. Ты боишься на неё сесть, поэтому заваливаешься вперёд. А надо ровно. Вот смотри.
Он показывает. На коньках, без клюшки, просто движение — как надо держать корпус.
У неё челюсть отвисает.
— Ты... ты умеешь кататься?
— Я десять лет на льду, Ледышка. Я не умею прыгать, как вы, но ездить — езжу. И поверь, когда в тебя летит защитник весом под сто кило, ты быстро учишься держать равновесие.
Она смотрит на него другими глазами.
— Покажи ещё раз, — просит она.
Он показывает. Она повторяет. Получается.
— Охренеть, — выдыхает она. — Громила, ты...
— Что? — он ухмыляется.
— Ты не безнадёжен, — заканчивает она. — Совсем не безнадёжен.
— Это комплимент?
— Это констатация факта, — она улыбается. Уже не краем губ, а нормально, открыто. — Ладно, работаем.
Они работают. Вместе. Впервые.
---
7:15. Ледовый дворец «Олимпик»
— Значит, так, Ледышка, — говорит он, когда тренировка заканчивается. — Завтра я приду в четыре.
— Зачем?
— Потому что послезавтра у меня игра. Я не смогу долго. А ты... тебе надо работать над этой дорожкой. Я помогу.
— Ты поможешь? — она приподнимает бровь. — С каких пор Громила помогает фигуристкам?
— С тех пор, как одна фигуристка перестала быть просто фигуристкой, — отвечает он и сразу понимает, что сказал лишнее.
Она тоже понимает. Краснеет. Отворачивается.
— В четыре так в четыре, — говорит она в сторону. — Не проспи.
— Не просплю.
— И принеси кофе.
— А ещё?
— И булку.
— Ледышка, я тебе такси, что ли?
— Ты Громила, который вчера сказал, что я странная. Так что будь добр, соответствуй.
Он смеётся. Она улыбается.
— Договорились, — говорит он. — Завтра в четыре. Кофе. Булка. И моё коронное чувство юмора.
— От юмора можно отказаться.
— Нельзя. Идёт комплектом.
Она закатывает глаза, но он видит, что ей нравится.
---
23:00. Квартира Кэнади
Она лежит в кровати и смотрит в потолок. Завтра в четыре утра. Она сумасшедшая. Он сумасшедший. Они оба сумасшедшие.
В телефоне пиликает сообщение. Незнакомый номер.
«Не вздумай проспать, Ледышка. Я приду. Д.»
Она улыбается в темноте.
«Не бойся, Громила. Я всегда прихожу первой.»
Ответ приходит через минуту:
«Знаю. Поэтому и просыпаюсь в четыре.»
Она перечитывает это сообщение раз десять. Потом ещё десять. Потом засыпает с телефоном в руке и улыбкой на лице.
---
4:00. Ледовый дворец «Олимпик». Утро нового дня.
Она приходит в три пятьдесят пять. Он уже там. Сидит на скамейке, два стакана кофе в руках, пакет с булками рядом.
— Ты чего так рано? — удивляется она.
— А ты чего?
— Я спросила первая.
— Я не спал, — признаётся он. — Думал.
— О чём?
— О том, что ты мне вчера сказала. Про то, что надо быть лучшей среди тех, кто мог бы быть. Я понял.
— Что понял?
— Что я так не хочу, — он смотрит на неё серьёзно. — Я хочу быть лучшим среди тех, кто есть. Но ещё я хочу, чтобы... ладно, неважно.
— Говори.
— Я хочу, чтобы ты была на трибуне на моей игре. Послезавтра. Придёшь?
Она молчит. Долго. Потом берёт кофе.
— Если ты после этого не перестанешь называть меня Ледышкой.
— Не могу, — он улыбается. — Привык.
— Тогда я подумаю.
— Думай быстрее. Игра в семь.
— Я подумаю, Громила. А теперь пошли работать. Кофе остынет.
Они выходят на лёд. За окнами арены начинает светать. Второй день их странного, нелогичного, невозможного соседства подходит к концу.
Они ещё не знают, что это только начало. Что через год он уедет, и лёд опустеет. Что через десять лет они встретятся снова, и им придётся делить не лёд, а контракты.
Но это будет потом.
А пока — четыре утра, два стакана кофе и лёд, который принадлежит только им двоим.