Второй период

День игры. 15:00. Квартира Кэнади

— Ты сегодня куда-то собираешься? — мама стоит в дверях комнаты, скрестив руки на груди.

Кэнади замирает перед открытым шкафом. В руках — свитер, который она купила год назад и ни разу не надевала. Тёплый, объёмный, явно не её стиль. Она вообще-то любит обтягивающее, подчёркивающее фигуру.

— Выхожу ненадолго, — максимально беззаботным тоном отвечает она.

— Куда?

— К подруге.

— К какой?

— Мам!

— Что «мам»? Ты уже неделю сама не своя. В пять утра убегаешь, приходишь счастливая, хотя спала по четыре часа. По дому ничего не делаешь. На математику забила. А теперь ещё и свитер, который ты ненавидишь, из шкафа достаёшь. — Мама делает шаг в комнату. — Кэнади, это мальчик?

— Нет.

— Кэнади.

— Мам, честно, нет. То есть... ну, есть один... но это не то, что ты думаешь.

— А что я думаю?

Кэнади вздыхает. Садится на кровать.

— Помнишь, я говорила про хоккеистов, которые лезут на лёд по утрам?

— Которые тебе мешают тренироваться?

— Ну... да. Так вот. Один из них. Он... мы разговариваем иногда. И он позвал на свою игру. Сегодня.

Мама молчит. Потом медленно опускается на стул рядом с кроватью.

— Тот самый, который тебя бесит?

— Тот самый.

— Который Громила?

Кэнади краснеет. Она не говорила маме про кличку. Совсем. Ни разу.

— Откуда ты...

— Ты во сне бормотала на прошлой неделе. «Громила, не смей трогать мою дорожку».

— Боже, — Кэнади закрывает лицо руками. — Я позорюсь даже во сне.

Мама смеётся. Редко, но метко.

— Дочь, ты влюбилась в хоккеиста, которого ненавидишь. Это даже для тебя перебор.

— Я не влюбилась! — голос срывается на фальцет. — Мы просто... мы просто общаемся. На льду. Он помогает мне с элементами. У него странное чувство юмора. И он... он не бесит. Уже почти. Иногда.

— Кэнади, — мама кладёт руку ей на колено. — Иди. Надень этот ужасный свитер и иди. Но после игры я хочу знать всё.

— Мам!

— Я мать. Мне можно.

---

18:30. Ледовый дворец «Олимпик». Хоккейная арена.

Кэнади никогда не была на хоккее. Ну, то есть вообще. Она всю жизнь торчит на фигурке, а хоккей — это параллельная вселенная. Другой лёд, другие люди, другие правила.

Арена гудит. Здесь полно народу — родители, друзья, какие-то девчонки с плакатами. Кэнади чувствует себя не в своей тарелке. Она мнётся у входа, пытаясь понять, куда идти.

— Кэнади?

Она оборачивается. Рядом стоит парень. Огромный. Не Доминик, но тоже из хоккеистов — она его видела пару раз в коридоре.

— Я Слон, — представляется он. — Друг Дома. Он сказал встретить тебя и проводить.

— Слон? — она приподнимает бровь.

— Прозвище. Дом говорит, ты понимаешь в прозвищах.

— Понимаю, — усмехается она. — Ладно, Слон. Веди.

Он ведёт её через коридоры, мимо раздевалок, к небольшому сектору за скамейкой запасных.

— Здесь сидят свои, — объясняет Слон. — Родители, девушки... ну, ты поняла.

— Я не девушка, — быстро говорит Кэнади. — Мы просто...

— Да знаю я, — перебивает Слон. — Дом сказал: «Она не моя девушка, она мой личный кошмар». Но при этом попросил проводить. Так что сиди и смотри.

Он уходит. Кэнади садится. Рядом — женщина, очень похожая на Доминика. Те же тёмные глаза, тот же упрямый подбородок.

— Ты, наверное, Кэнади, — улыбается женщина. — Я Наталья, мама Доминика. Он мне всё уши прожужжал про фигуристку, которая его бесит.

— О Господи, — выдыхает Кэнади. — Он что, всем про меня рассказывает?

— Только тем, кто слушает, — смеётся Наталья. — Не переживай. Ты первая, кого он позвал на игру. Вообще первая. Даже нас, родителей, он обычно отшивает.

Кэнади не знает, что на это ответить. К счастью, начинается игра.

---

Первый период

Кэнади не понимает правил. Совсем. Она видит лёд, видит игроков, видит шайбу, но логика происходящего ускользает.

— Почему он побежал к борту? — спрашивает она у Натальи. — Там же никого нет.

— Смена, — объясняет та. — У них смены короткие. Сейчас отдохнёт и выйдет снова.

— А почему судья свистит?

— Офсайд.

— Что?

— Сложно объяснить, — улыбается Наталья. — Сама привыкнешь.

Кэнади смотрит на лёд. Доминик выходит на смену. Он в форме, в шлеме, и она вдруг понимает, что никогда не видела его таким. На льду он другой. Собранный, злой, хищный. Он врезается в соперников, бьёт по воротам, орёт что-то партнёрам.

Это не тот Громила, который приносит ей кофе в пять утра и показывает, как держать корпус. Это настоящий Громила. Тот, которого боятся.

— Красиво, да? — тихо спрашивает Наталья.

— Страшно, — честно отвечает Кэнади.

— Привыкнешь.

---

Второй период. 5 минут до конца.

Счёт 2:2. Напряжение нарастает. Кэнади уже немного разобралась: когда шайба в зоне соперника — хорошо, когда в своей — плохо, когда Доминик на льду — она задерживает дыхание.

Он получает шайбу у синей линии. Врывается в зону. Обыгрывает одного, второго. Бросает.

ГОЛ.

Арена взрывается. Кэнади вскакивает со своего места и орёт так, что самой становится стыдно. Наталья рядом смеётся и хлопает.

— А ты говорила — просто общаетесь, — подкалывает она.

— Я за команду болею! — оправдывается Кэнади.

— За команду, ага.

Доминик уезжает к борту, стягивает шлем и... смотрит прямо на неё. Даже с такого расстояния видно, как он улыбается. Потом поднимает клюшку — салютует трибунам.

— Это тебе, — говорит Наталья. — Он всегда так делает? Смотрит в одну точку после гола?

— Не знаю, — шепчет Кэнади. — Я его первый раз играю вижу.

— А он тебя, похоже, часто видит, — Наталья хитро щурится. — Даже когда тебя нет рядом.

---

Третий период

Игра заканчивается победой 4:3. Последние минуты Кэнади не сидит на месте — ходит туда-сюда, кусает губы, сжимает кулаки.

Когда звучит финальная сирена, она выдыхает так, будто сама только что отбегала три периода.

— Пойдём, — Наталья берёт её за руку. — Провожу к раздевалке. Он будет рад.

— Я не знаю...

— Пойдём-пойдём.

---

Раздевалка. Коридор.

Здесь пахнет потом, мазью и победой. Крики, смех, хлопки. Кэнади чувствует себя лишней. Она мнётся у стены, когда дверь раздевалки открывается и выходит ОН.

Мокрый, взъерошенный, в одних трениках, с полотенцем на плече. Увидев её, улыбается так, что у неё подкашиваются колени.

— Пришла, Ледышка.

— Пришла, Громила. Гол у тебя ничего так.

— Ничего так? — он делает шаг к ней. — Я там в лепешку разбивался, а она говорит «ничего так».

— А что ты хочешь? Оваций? — она скрещивает руки на груди. — Ты бы ещё шайбу в свои ворота забил для красоты.

— Я вообще-то победный забил.

— Победный? — она приподнимает бровь. — А кто третий забивал? Не ты. Так что без тебя бы справились.

Он смеётся. Громко, заливисто, как тогда на льду.

— Ледышка, ты неисправима.

— Я знаю. Ты поэтому меня и позвал? Чтобы я тебя критиковала?

— Я тебя позвал, потому что... — он замолкает. Смотрит на неё. Потом быстро переводит взгляд. — Потому что ты единственная, кто скажет правду. Все остальные будут врать, какой я молодец. А ты скажешь, что я рукой махал, как мельница.

— Потому что ты рукой махал, как мельница, — подтверждает она. — На замахе совсем не работаешь.

— Вот видишь, — он улыбается. — Спасибо.

— Пожалуйста.

Они стоят в узком коридоре, и снова, как тогда, кто-то должен уступить. Но никто не уступает.

— Слушай, — говорит он. — Ты завтра в пять?

— В пять.

— Я тоже. Принести кофе?

— Принеси. И булку.

— Может, тебе ещё и массаж сделать после тренировки?

— А сделай, — она ухмыляется. — Громила, ты сам предложил.

— Ледышка, ты невыносима.

— Я знаю. И тебе это нравится.

Он не отвечает. Просто смотрит. И улыбается.

---

5:00. Ледовый дворец «Олимпик». Утро следующего дня.

Она приходит в пять ноль-ноль. Он уже на льду. Разминается без клюшки, просто катается кругами.

— О, Громила, — она выходит на лёд. — А ты сегодня без шайб?

— Решил, что тебе нужна моя нераздельная компания.

— Спорное решение, — она делает круг. — Но кофе где?

— В раздевалке. Остынет — сам выпью.

— Жди.

Она уходит, возвращается с двумя стаканами. Один протягивает ему.

— Держи. Терпи.

— Спасибо, — он отпивает. — Слушай, Ледышка. А почему ты вообще в фигурку пошла?

— А почему ты в хоккей?

— Я первый спросил.

— Ну... — она задумывается. — Мама привела в три года. Сказала, что мне надо куда-то девать энергию. А я попробовала — и понравилось. Нравится, когда получается. Когда прыгаешь и чувствуешь, что летишь. Понимаешь?

— Не очень, — честно говорит он. — Я когда лечу — это обычно в борт.

Она смеётся. Неожиданно для себя.

— А ты?

— А меня отец привёл. Сказал, что мужик должен уметь за себя постоять. А в хоккее это проще всего — там можно бить и не получать в ответ. Ну, почти.

— И как? Научился стоять за себя?

— Научился, — он смотрит на неё. — За других тоже. Если надо.

Она отводит взгляд.

— Ладно, работать давай. Мне через месяц соревнования.

— Через месяц? — он присвистывает. — А ты тут с каким-то хоккеистом время тратишь?

— С каким-то, — усмехается она. — С единственным, кто не говорит мне, что я лучшая. Ты говоришь, что я косячу. Это полезно.

— Полезный я, значит.

— Бесполезный, — поправляет она. — Но кофе вкусный делаешь.

Он смеётся. Она улыбается. Лёд вокруг них уже не кажется таким холодным.

---

7:00. Ледовый дворец «Олимпик». Конец тренировки.

— Кэнади, — говорит он, когда они собирают вещи. — А пойдём сегодня в кино?

Она замирает.

— Чего?

— В кино. Ну, знаешь, такое место, где показывают фильмы. Тёмный зал, попкорн, всё такое.

— Я знаю, что такое кино, Громила. Я не понимаю, зачем.

— Зачем? — он чешет затылок. — Ну... чтобы провести время вместе. Не на льду. Не в пять утра. Просто... вместе.

Она молчит. Слишком долго.

— Если не хочешь, — быстро говорит он. — Забей. Я просто спросил.

— Я хочу, — тихо говорит она. — Просто... ты серьёзно?

— Серьёзно.

— Это свидание?

— А ты хочешь, чтобы это было свидание?

— Я не знаю, — честно отвечает она. — Я никогда... ну, ты понял.

— Я тоже никогда, — признаётся он. — Давай просто сходим. А там посмотрим.

— Посмотрим, — эхом отзывается она. — Во сколько?

— В семь. Я зайду за тобой.

— Откуда ты знаешь, где я живу?

— Я Громила, — он ухмыляется. — Я всё знаю.

— Ты жуткий.

— Я знаю. Тебе это нравится.

Она закатывает глаза, но не спорит.

---

19:00. Квартира Кэнади.

— Кэнади, к тебе пришли! — орёт мама из коридора.

Она выходит из комнаты. Доминик стоит в прихожей, держа в руках букет цветов. Самый дурацкий букет, который она видела — какие-то пёстрые, явно из ларька у метро, но он держит его так, будто это редкие орхидеи.

— Это тебе, — говорит он и протягивает цветы.

— Ты серьёзно?

— А что? Девушкам дарят цветы. Ты девушка. Я дарю.

— Спасибо, — она берёт букет и чувствует, как щёки краснеют. — Дурацкие.

— Сам выбирал, — гордо заявляет он.

Мама за их спинами давится смехом.

— Дом, — Кэнади оборачивается. — Это моя мама. Мама, это Дом. То есть Доминик.

— Я поняла, — мама улыбается. — Громила собственной персоной.

Доминик краснеет. Впервые за всё время Кэнади видит его красным.

— Вы знаете?

— Я всё знаю, — мама подмигивает. — Идите уже. Вернёшься — расскажешь.

— Мам!

— Что «мам»? Я мать. Мне можно.

---

23:00. Улица. Возле дома Кэнади.

Фильм был дурацкий. Комедия, которая не смешная. Но они смеялись. Потому что смеялись друг над другом.

— Ты храпел, — говорит Кэнади.

— Я не храпел. Я дышал глубоко.

— Ты храпел так, что на нас оборачивались.

— А ты истерически ржала над каждой шуткой. Даже над несмешными.

— Я просто веселилась!

— Ты ржала как лошадь.

— А ты храпел как медведь. Хоккейный медведь.

— Ледышка, ты невыносима.

— Громила, ты уже говорил.

— И ещё скажу.

Они останавливаются у подъезда. Тишина. Только где-то лает собака.

— Спасибо, — тихо говорит она. — Было... нормально.

— Нормально? — он приподнимает бровь. — Я старался, а ты говоришь «нормально»?

— Хорошо. Было хорошо.

— Уже лучше.

— Завтра в пять.

— Я приду.

— Знаю.

---

5:00. Ледовый дворец «Олимпик». Следующее утро.

Они выходят на лёд одновременно.

— Ледышка.

— Громила.

Кофе в руках. Булка в пакете. Лёд идеальный.

— Работаем? — спрашивает он.

— Работаем, — отвечает она.

Они работают. И это лучшее утро в их жизни.