Глава 1.
Орегона. Нордхавен. Настоящее.
Вода была слишком горячей - из тех, что в дешёвых кранах либо ледяная, либо сразу ад. Я тёрла руки, пока кожа не начала сходить, и красные пятна не доползли до сгиба локтя. Жгло так, будто я пыталась смыть с себя не грязь, а жизнь.
Я вздохнула и опустила руки в раковину, пытаясь как-то собраться. Пена уже холодела, оставляя на пальцах липкую плёнку. Наконец, я закончила мытьё и аккуратно вытерла руки, ощущая, как кожа будто заново учится терпеть боль. Подняла поднос с чистыми стаканами для пива и вышла в зал. В воздухе пахло хмелем и дымом сигарет
Поднос лежал в моей руке так уверенно, словно был частью моего тела. Я больше не боялась, как раньше, что уроню его на какого-нибудь симпатичного парня и оболью его бейсбольную форму дешёвым абрикосовым молочным коктейлем. Почему именно он? Потому что этот коктейль заказывали почти все из нашей школы.
И вообще, у нас тут не какой-нибудь бар для малышей, на минуточку, - а вполне взрослое заведение. Сюда заходили либо ковбои в шляпах, либо крутые байкеры. Да, и те и другие были чертовски сексуальными.
Далеко ушла от темы... Хотела сказать, насколько дерьмовой была моя жизнь в семнадцать. Но, наверное, вы и сами всë поняли.
Неоновая вывеска Lil' Moo Moo весело мигала над дверью.
Каждый, кто заходил в бар, должен был произнести заветную фразу:
- Муу-Муу. Маленькая коровка, - повторяли они с таким пафосом, будто произносили заклинание.
Я уже слышала это в десятый раз за пять минут, и каждый раз хотелось одновременно рассмеяться и заплакать.
- Добро пожаловать, - сказала я вслух, принимая заказ у бородатого байкера с руками толщиной с мои бёдра.
Он кивнул серьёзно, будто только что выполнил какой-то священный ритуал, и повторил шёпотом:
- Муу-Муу. Маленькая коровка.
Я продолжала уперто смотреть на Санни. Я знала, чего он хотел от меня, но продолжала упорно молчать.
- Давай, девочка, скажи это, - хмыкнул он, играючи скрестив руки на груди
Я глубоко вздохнула, закатывая глаза про себя.
- Муу-Муу... Маленькая коровка, - наконец пробормотала я, стараясь звучать так, будто это самая обычная фраза на свете.
Санни рассмеялся - тихо, но заразительно, почти как будто он выиграл чемпионат мира по надписи смешных цитат на капотах старых автомобилей. И я не шучу, он действительно в них учавствует.
- Отлично, - сказал он, слегка наклонився ко мне. -Теперь примешь у меня заказ?
Я кивнула, беря поднос:
- Конечно. Что будешь?
- То же самое, что и всегда, - ответил он, чуть наклонившись к стойке. - И не спеши, я могу подождать.
- Ладно, - сказала я, аккуратно расставляя стаканы. - Налить тебе пиво?
Санни лишь кивнул головой.
Я наливала пиво, стараясь делать всё аккуратно, а он наблюдал за мной, не отводя взгляда.
- Перестань таращиться на меня, - говорю я, стараясь не смотреть в его сторону.
Я знала, почему он это делает, но не собиралась играть в его игру.
- Хреновый тональник, - пробормотал он, сжатые кулаки немного дрожали. - Тот лучше замазывал синяки.
Я вздохнула и провела пальцами по барной стойке из прочного дуба - дорогая, тёплая на ощупь древесина выглядела как эксклюзив, совсем не вписываясь в дешёвый бар с облупившимися стенами и облезлыми стульями.
- Ты опять переживаешь за меня, да? - спросила я спокойно. - Со мной и правда всё в порядке.
Он резко покачал головой:
- Да, черт возьми, переживаю. Твой отец... - он едва сдерживал злость, - мудак полный. И я терпеть не могу, когда кто-то с тобой так обращается.
Ставлю пиво перед ним и хватаю руку Санни. Его кожа была слегка шершавой, натруженной от постоянной работы с двигателями автомобилей.
- Держи, - говорю спокойно, сжимая его руку в ответ на напряжение, которое я чувствовала. - Всё будет нормально.
Он на мгновение сжал мою руку в ответ, слегка кивая, и я видела, как внутри него борется злость и беспокойство.
- Спасибо, Луна, - пробормотал он тихо. - Я просто... не хочу, чтобы с тобой кто-то так обходился. Никто.
Я кивнула, стараясь, чтобы мой голос был твёрдым:
- Я знаю. Я справлюсь.
Он вздохнул, отпустив мою руку, но взгляд остался серьёзным:
- Просто знай, что я всегда рядом, если что.
Я улыбнулась слегка, поднимая стакан:
- Ладно. Давай лучше просто пить пиво и делать вид, что всё спокойно.
И так проходила каждая моя смена. Всегда был Санни, всегда был холодный стакан пива, его переживания и мои слова о том, что всё будет хорошо. Но хорошо не было и не станет - это знала я, и это знал мой бородатый приятель из Муу-Муу. Маленькая коровка.
Санни, или же Костыль, всегда был слишком эмпатичен. Не смотрите на то, что он здоровый бунтарь с хромой ногой. Его сердце слишком большое и открытое для этого мира, и поэтому я не хотела, чтобы он лишний раз переживал ещё и за меня.
У него у самого достаточно проблем в жизни, и я никак не хотела добавлять к этому свои.
Пусть он остаётся сильным, пусть заботится обо мне, но без лишней боли. Я не хотела, чтобы он нес больше, чем уже нес.
И так мы были вместе, в этом шумном и странном баре, где люди повторяли свои «Муу-Муу» ритуалы, а мир продолжал шутить надо мной. Ведь дома меня ждал мой родной и единственный человек, для которого ничего не существовало, кроме карт, дешевого алкоголя, редких подработок и стабильных побоев.
Когда я возвращалась домой без денег, он считал это личным оскорблением. Как будто я нарушала контракт, который никогда не подписывала.
Досадно? Ещё как! Но в Нордхавене нельзя унывать: жизнь здесь всегда была дерьмом - начиная со школьной доски, исписанной чужими ошибками, и заканчивая выпускным годом, когда всем внезапно советуют «верить в себя». Последнее - не про меня.
Про меня - это выживать. Выживать значит рано научиться считать не годы, а смены. Понимать, сколько часов нужно простоять на ногах, чтобы хватило на еду и автобус, и сколько - чтобы отец хотя бы не орал. Выживание не любит мотивационных речей и терпеть не может плакатов с улыбающимися лицами.
В Нордхавене никто не спрашивает, чего ты хочешь. Здесь спрашивают, сколько ты сегодня заработала и почему так мало. Город говорит с тобой сквозь облупленную краску, автоматы с газировкой, которые глотают мелочь, и объявления о работе, где слово «временно» означает «навсегда».
Училась я в последнем классе так, словно всё время опаздывала на поезд, который никогда не собирался меня ждать. Конспекты - на коленке, сон - в автобусе, еда - когда повезёт. Я выбирала только самые простые предметы, не потому что хотела, а потому что там меньше всего внимания и меньше всего вопросов. В школе Эйр-Уин вообще не любят вопросов. Здесь либо тянешь сам, либо тебя тянут за шиворот обратно - и не важно, сколько у тебя сил и времени.
Отец называл Эйр-уин «блажью». Говорил, что знания не кормят, а вот долги - да. Думал, если бы не его кредиты и неоплаченные счета, я бы сидела на его шее, как все неблагодарные детишки и хренас два я пошла бы работать.
Не понимаю, когда он стал таким человеком. Или всегда был таким, а мы просто не замечали? А моя мать? Тоже не замечала, или делала вид, что всё в порядке?
Я до сих пор удивляюсь, насколько некоторые женщины слабые существа. Выходят замуж за тех, кого едва знают, терпят побои и безденежье, прикрывая это словом «любовь», будто оно способно закрыть глаза на синяки и долги. Я смотрела на них в очередях, в автобусах, на родительских собраниях в школе, куда они приходили вместо мужей. Потухшие глаза, одни и те же оправдания: «он вообще-то не такой», «ему просто тяжело», «куда я пойду». А самое страшное - они рожают от них детей и всю жизнь ждут, что эти люди изменятся.
Я не считала себя сильной. Просто не было иллюзий. Слишком рано поняла: человек не меняется от того, что ты терпишь. Он меняется только тогда, когда ему это выгодно. Отец был живым доказательством: чем больше я терпела, тем наглее становился он. Терпение в нашем доме всегда принимали за разрешение.
Иногда мне было страшно вырасти такой же - привыкшей, согнувшейся, вечно оправдывающей чужую жестокость усталостью или судьбой. Поэтому я держалась за злость. Она была единственным, что у меня не могли отобрать. Злость не требовала денег, не нуждалась в креме для рук и не просила верить в лучшее.
Я знала, что вылезу из этого дерьма. Не сейчас - нет, мне всего семнадцать. Чёртов закон делает вид, будто защищает, а на деле держит за горло: достаточно взрослая, чтобы работать до изнеможения, но ещё слишком мелкая, чтобы решать, где и с кем жить. Смешно. Продержусь год - и свалю нахер из этого сарая.
Я считала дни не по календарю, а по скандалам. По бутылкам, которые появлялись и исчезали. По лицам ублюдков, зависавших в нашей гостиной, будто это был их личный притон. Они сидели на нашем диване, дышали нашим воздухом, смеялись так, будто им всё позволено. Иногда я представляла, как поджигаю всё к чертям - дом, их куртки, этот вонючий ковёр, на котором столько раз проливали пиво. Отец говорил, что я «слишком много о себе думаю». Конечно. В доме, где никто больше ни о ком не думает, это смертный грех. Он не видел во мне человека - только временное решение своих проблем. Я была для него возрастом, который мешает, ртом, который надо кормить, и руками, которые можно заставить работать. Иногда он смотрел на меня так, будто я ему что-то должна по факту рождения. Возможно, так и было. Но я собиралась вернуть этот долг и закрыть дверь прямо перед его носом.
Школа стала моим алиби. Моей официальной причиной отсутствовать дома. Я уходила рано и возвращалась поздно, растягивая каждый час вне этих стен. В библиотеке было холодно и пахло пылью, но там никто не кричал. Никто не хватал за плечо. Никто не напоминал, что ты - ошибка. Я сидела над учебниками и думала не о знаниях, а о расстоянии. О том, сколько километров мне нужно между собой и Нордхавеном, чтобы начать дышать.
Я не мечтала о «счастливой жизни». Мечты - роскошь для тех, у кого есть запасной план. Мне нужен был выход. Один год. Всего один чёртов год - и я исчезну. Без прощаний, без объяснений. Пусть этот дом развалится сам. Я не собиралась быть последней балкой, которая его держит.
В Эйр-уин нас учили «социальной адаптации». Смешное слово. Никто не учит, как не повторить чужие ошибки, если ты выросла внутри них. Я просто знала одно: я не выйду замуж за незнакомца, не буду спасать утопающих, которые тянут тебя на дно, и не стану называть выживание счастьем. Если это и делало меня жёсткой - пусть. В Нордхавене мягкость слишком часто заканчивалась больничной койкой или ножом под рёбра.
______
Один день из моей жизни - тот, которого я хотела бы, чтобы не существовало. Выходной в Эйр-уин и минус закрытая смена. Иногда мне приходилось покупать часы на работе. Да, я платила за то, чтобы работать. И что вы мне сделаете? Я не хотела быть дома.
Друзей у меня не было. Костыль не в счёт. Мне было некогда дружить - да и никто не рвался общаться с девчонкой с таким отцом. Это чувствуется быстро: по взглядам, по паузам, по тому, как разговор обрывается, едва ты упоминаешь дом.
Обычно в такие дни я уходила на пирс - за большой камень, где почти никогда не было людей. До него нужно было идти по песку метров тридцать: он скрипел под ногами, в обувь сразу набивались мелкие камешки. В воздухе пахло солью и водорослями, иногда - бензином от лодок.
Перед камнем приходилось снимать обувь. Из воды выступал низкий каменный порог - всегда мокрый, скользкий. Волны тихо плескались, где-то стучал флагшток, на пирсе звенели цепи. Иногда мимо проходил кто-то из рыбаков, но сюда почти никто не доходил.
Я расстилала покрывало и снимала намокшие брюки. Не всегда угадывала глубину - океан в такие дни подбирался ближе, чем обычно. Чёрные, поношенные кроссовки ставила на каменный выступ, туда же вешала брюки - пусть подсыхают к возвращению домой.
У меня было как минимум шесть часов.
Шесть часов до того момента, когда отец вырубится от алкоголя. Этого времени хватало, чтобы просто быть. Не мешать. Не бояться. И не считать шаги по дому.