Глава 2.
Орегона. Нордхавен. Настоящее.
Я не хотела лишать себя жизни. Я любила жить — любила море, воздух, песок и некоторых людей, хотя их образы уже редко всплывали в голове.
Это началось раньше, чем пишут в книгах по психологии. Мне было всего десять, и я вошла в те редкие случаи — подростков, которые причиняли себе боль. Позже я узнала, что таких, как я, называют процентами.
Я знала, зачем делаю это. У меня была цель — понять, что тело и мои чувства — мои.
Когда её не было, мне казалось, что внутри пусто, будто воздух в лёгких не держится. Кости сводило, мышцы гудели, как будто их охватили судороги от холода. Кончики пальцев пульсировали — приятный, странный дискомфорт, который одновременно был знаком жизни и моим собственным сигналом: я ещё здесь.
Я трогала себя каждый раз, когда мысли уходили глубже, чем положено. Мне нельзя было думать — я сразу же начинала жалеть себя. А жалость — это то, что я ненавижу. Меня нельзя жалеть, а тем более — саму себя.
Тогда я чувствовала себя отходом, застрявшим в страдании, в слезах и в вопросах, на которые никогда не найти ответа. Сердце билось слишком быстро или, наоборот, будто останавливалось, в груди застревал комок, а в голове — пустота, наполненная тишиной, которая кричала сильнее слов. В эти моменты я боялась себя — своего тела, своих мыслей, своего одиночества.
Я одинока настолько, насколько вообще может быть одинок человек. Бывает ли такое? Или я снова придумываю себе проблему несуществующих масштабов?
Я смотрю на свои руки и понимаю, что они — единственное, что ещё не ушло совсем. Они — часть меня, мои, живые, и с ними хоть как-то можно дышать в этом пустом пространстве.
Вот с этого всë и начинается — с жалости. К этому я возвращаюсь каждый раз, будто магнитом тянет назад. Одиночество душит, приходит острое осознание собственной ненужности, и всё кажется застывшим, без воздуха. А отсюда есть только один путь, который кажется настоящим и живым: боль. Не чтобы умереть — а чтобы снова почувствовать себя собой, чтобы ощутить, что я ещё здесь.
Тогда боль становится чем-то знакомым, почти родным. Она не спрашивает разрешения, не жаждет наказать — она просто есть. Она существует в виде ран на моих бёдрах и руках. Она живёт своей жизнью на моём теле — проявляется в каждом следе, в каждом шраме, в каждом прожжённом участке кожи я проверяла, жива ли ещё.
Я здесь. К сожалению или к счастью — ещё не решила.
Моя жизнь — моя, даже если иногда она выглядит как арендованная комната без окон. Мои чувства — тоже мои. Их никто не оформлял, не подписывал и не имел права забирать, даже если они выглядят как плохо зажившие шрамы. На деле больше похожа на список дел, который кто-то другой написал за меня. Всем вокруг удобнее делать вид, что их не существует. Как пятна на ковре: если не смотреть, вроде бы и нет.
Иногда внутри пусто. Не красиво пусто, а тупо. Как холодильник ночью, когда ты открываешь его в надежде на что-то новое, а там всё то же самое: кетчуп, старый сыр, банка колы без газа. Мир снаружи живёт, но без меня. Автобусы ездят, люди смеются, кто-то ругается по телефону. Всё нормально. Просто не для меня.
Отец думает, что держит ситуацию под контролем. Его контроль — это вопросы без интереса и правила без объяснений. Он уверен, что знает, что для меня лучше. Я уже поняла: он просто боится потерять власть. Это когда взрослые называют заботой то, что на самом деле страх.
Я знаю, что это закончится. Не сегодня и не завтра, но закончится. Все такие вещи заканчиваются. Даже самые липкие. Даже те, к которым привыкаешь, как к плохой погоде.
Мне хочется верить, что выбраться будет не так сложно. Что не нужно будет ломать себя, сбегать по ночам или устраивать сцены. Хочется, чтобы это произошло тихо. Чтобы однажды я просто поняла: мне больше не нужно здесь находиться.
Но сегодня — второго марта — я продолжаю сидеть на холодном покрывале и ничего не могу с собой поделать, поэтому жду не дождусь, когда наступит вечер, и я смогу вернуться домой и достать из внутреннего отсека своей тумбочки маленькое лезвие, которое войдёт в мою кожу так глубоко, от чего я почувствую самое кайфовое опустошение.
Сегодня было холодно. Туман лежал как мокрое одеяло, нос щипало от солёной влаги.
В баре смен не было. Элрика скакала туда-сюда, как бешеный робот, а для меня просто не нашлось места. Я могла бы подсесть к Салли. Но да ладно, думаю, ему уже моё лицо так достало, что я лучше буду сидеть здесь и втыкать в песок, чем мешать кому-то пить пиво и строить вид, что ему весело.
Ну да ладно, мне и тут хорошо. Океан — всегда хорошо. Ветер свистел в ушах, мокрые волосы прилипали к лицу, а рубашка, которая была слишком большая и пахла вчерашним кофе, кололась по плечам. Рукава я засовывала в ладони, пытаясь согреться.
А ещё я любила смотреть на того странного парня. Он часто сидел на высокой скале, и выглядел так, будто ему плевать на всё, кроме своих мыслей. Я пыталась понять, что у него в голове, но он никогда не замечал меня. Или делал вид, что не замечает.
И я не могла понять — раздражает он меня или завораживает.
Сидит, ноги свисают вниз, голова пустая, взгляд ни на кого, кроме неба или горизонта. Пьёт воду, как будто это олимпийский вид спорта, и кепка ни разу не поднимается выше глаз — щит от всего вокруг.
На нём всегда чёрное: шорты, спортивка или джинсы. Чёрный, как будто весь его гардероб строится вокруг одного правила: никакой яркости.
Иногда хочется подойти и сказать что-то дерзкое, просто чтобы проверить, что за броня у этого парня. Но он там, как часть пейзажа, и это раздражает — одновременно хочется смеяться и жалеть, что нельзя просто его понять.
Он сидит там уже долго. Настолько долго, что я перестаю следить за временем и просто отмечаю: он всё ещё здесь. Иногда он делает глоток воды, иногда меняет положение ног, но в целом — как будто застрял в одном кадре.
Я думаю, что он, наверное, тоже сбегает. Не обязательно от людей — иногда сбегаешь от мыслей. Просто садишься повыше, надеваешь кепку пониже и делаешь вид, что мир подождёт.
Ветер усиливается, и рубашка хлопает по спине. Я подтягиваю колени к груди, зубы непроизвольно стучат, и в голове проскальзывает странная мысль: а он каждый день здесь сидит, или это просто какой-то странный ритуал?
Я отворачиваюсь, достаю старую записную книжку, края страниц заломаны, а запах затхлой бумаги почти режет нос. Почерк был такой кривой и нервный, что порой приходилось возвращаться и вглядываться, пытаясь разгадать каждую букву.
Не зря мама работала медсестрой в медицинском центре Нортпоинт — аккуратность и внимание к деталям явно не еë конёк.
14 декабря 2009
Проснулась рано, как всегда, и думала, что опоздаю на работу. Шарф ещё пахнет дождём, пальто слегка сырое. Ключи на столе — чуть не выронила.
На ужин планирую что-то простое: хлеб, молоко, яйца, яблоки. Может, сварю суп, если останется время.
Мэгги снова не отвечает на звонки. Я собиралась зайти к ней после смены… странно, что никто не берёт трубку...
Я скользну глазами по строкам и замечаю, как обычные вещи начинают ощущаться странно. Шарф, пальто, хлеб, молоко… и Мэгги. Казалось бы, ничего особенного, а что-то в этих словах цепляет.
Мама пишет спокойно, будто мир вокруг целиком под контролем. Но я замечаю мелкие странности: слово «Мэгги» подёрнуто чуть сильнее нажатием ручки, как будто это слово весит больше остальных; точка в конце предложения сдвинута в сторону, будто кто-то подслушивает; пометки на полях, которые на первый взгляд кажутся просто заметками, но расположены так странно, что глаз невольно цепляется.
Даже простая запись о покупках — хлеб, молоко, яйца, яблоки — приобретает странный оттенок. Как будто мама пыталась устроить порядок в хаосе, который уже начинался, но ещё никто не видел.
Отец вечно пьян, коллеги не отвечают, подруг в городе у мамы нет. И я понимаю, что Мэгги исчезла не просто так, и мама, наверное, это знала. Только она молчала...
___
Я сидела в одном положение так долго, что пальцы ног уже отчаянно просили о помощи, а ветер пробирал до костей, словно решивший лично убедиться, что я не просто мерзну, а страдаю с изысканной аристократической жестокостью. Моя рубашка, трусы и совершенно бесполезные шерстяные носки не спасали. Ноги посинели, словно кто-то рисовал на них акварелью без всякой жалости, а я всё равно сидела, терпеливо принимая лёгкую, почти эротическую боль — не ту, к которой я привыкла, но всё же с изюминкой.
Пальцы рук дрожали не только от холода, но и от нетерпения скорее ощутить холодный металл на своей коже.
Может, отец уже спит? Ха! Конечно же нет — счастливый, крепко спящий папочка существует только в голливудских фильмах
В моём рюкзаке лежала бутылка текилы, которую я украла вчера из бара, прежде чем пойти домой. В свете луны стекло казалось чертовски красивым — почти как кусочек спасения
Я знала, что гены играют грязную игру. Отец спился, и теперь часть его демонов — мои демоны тоже. Понимать это дерьмово.
Я вытащила бутылку, тепло стекла грело ладони. Лёгкий глоток, и горечь жгла так, будто бы кто-то решился проверить мои внутренние органы на прочность. Забыться? Да, вот и всё.
Мир чуть сместился, стал мягче по краям, как старый фильм, у которого поплыл фокус. Океан больше не выглядел враждебным — просто огромный, равнодушный, занятой собой. Честно говоря, я его за это даже уважала.
Где‑то наверху всё ещё сидел тот парень. Я не видела его отчётливо, только тёмный силуэт на фоне неба. Он не двигался. Или двигался так редко, что я перестала это различать. Мне вдруг захотелось, чтобы он посмотрел вниз. Не на меня конкретно — просто в мою сторону. Как подтверждение, что я не полностью растворилась в этом пейзаже.
Но он не посмотрел. Конечно же. Ну и к чёрту тебя, бед бой!
Я закатила глаза и отстранённо улыбнулась собственной злости. Раздражение странно переплеталось с любопытством.
Может, самой к нему подняться? Ну а что он мне сделает? Пошлёт — да и пусть. Я всё равно никуда не уйду, сяду рядом и буду смотреть туда же, куда и он. Может, он нашёл какой-то смысл жизни, который нужен и мне? Захочет ли поделиться со мной?
Я откинулась на одеяло, почувствовала холод песка в спине и почти физически ощутила, как напряжение в груди немного ослабло.
А что, если он заговорит со мной? Спросит, почему я сижу здесь четыре часа — в трусах и носках, пью текилу и изредка поглядываю на него.
Боже… я похожа на маньячку.
Ну и что я ему отвечу? Что сбегаю из дома и жду, когда мой папаша ляжет спать, чтобы лишний раз не получить по морде? Ха… звучит почти как признание в преступлении.
Да ну его, пусть сидит один. Не хватало мне, чтобы он меня со скалы спустил — тогда Салли точно с ума сойдёт.
Пусть бед бой остаётся на скале, пусть остаётся загадкой. Его внимание мне не нужно. Всё, что важно, — это то, что я сама ещё не растворилась.
Всё равно я уже замерзала, и ноги вряд ли смогут подняться выше, чем… ну, достаточно, чтобы сдвинуться с песка. Текила в рюкзаке уже почти кончалась, но я не собиралась делиться. Кому? Ей-богу, не с ним, не с кем-либо. Это была моя маленькая штука, моё спасение, пусть даже временное и липкое.
Да и осталось сидеть чуть-чуть. Каких‑то два часа.
Два часа, всего два часа… Кто бы мог подумать, что так много может поместиться в таких маленьких цифрах?