Тяжесть выбора
Лето после первого курса повисло в Малфой-Мэноре тяжёлым, звенящим грузом. Воздух был густ от невысказанного. Луна вернулась не просто ученицей — она вернулась существом с чужими глазами, в которых плавали тени будущих катастроф. Её внутренний мир, выкованный из книг Снейпа и ледяного самообладания, находился в состоянии перманентной холодной войны с уютным, но лживым миром её семьи.
Нарцисса чувствовала это. Её попытки вовлечь дочь в светские разговоры и выбор тканей разбивались о вежливый, но непреодолимый барьер. Луна была вежлива, безупречна и совершенно недосягаема. Казалось, она постоянно прислушивается к чему-то — к тиканью часов, к шороху за дверью, к биению собственного сердца, в котором стучал отсчёт до большой беды.
Этой бедой был Луциус. Его обычная надменность треснула, обнажив стальную, ощетинившуюся нервозность. Он стал похож на хищника, загнанного в угол: опасного, но оттого ещё более непредсказуемого. Чаще обычного он запирался в кабинете, и не для звонков через камин, а для живых, приглушённых встреч. Именно в одну из таких ночей, заглушив страх до состояния фонового шума с помощью упражнений, Луна стала тенью в собственном доме.
Она знала каждый скрип половицы, каждое место, где ковёр глушит шаг. Она стала призраком, которого не замечали даже домашние эльфы, вечно бегавшие с испуганными глазами. Так она услышала.
Из-за двери кабинета, прижавшись ухом к холодному резному дубу, она уловила голоса. Голос отца, сдавленный, с лезвием раздражения под спокойной поверхностью. И другой — сиплый, трусливый, принадлежавший, как она позже поняла, одному из его мелких прихвостней, торговцу сомнительными артефактами.
«…больше не могу держать, Луциус! — бормотал сиплый голос. — После истории с камнем… в Министерстве все на взводе. Обыск может быть в любой день. У тебя — имя, защита… а у меня? Лавка как на ладони!»
«Соберись, — голос Луциуса был тише скользящего ножа. — Предмет должен быть… передан. Но не просто утилизирован. Он обладает ценностью. Для определённой аудитории.»
«Передан? Но он же… он же жив!»
«Именно поэтому,— в голосе Луциуса прозвучало леденящее удовлетворение стратега, нашедшего гениальный и жестокий ход. — Он жаждет общения. Жаждет молодой, впечатлительной души. Чтобы писать. Чтобы делиться мыслями. Чтобы… подчинять.»
Луну обдало ледяным потом. Все обрывки знаний из будущего сложились в единую, ужасающую картину. Дневник Тома Риддла. Не просто крестраж, не просто память. Это была инкубационная камера для зла, и её отец собирался вскрыть её в сердце Хогвартса.
«Кому?» — прошептал торговец, и в его тоне был животный ужас.
«Есть…одна семья. Назойливая, нищая, плодовитая. Глава — тот са́мый выскочка-маглорождённый любитель, что осмелился врываться в мой дом с обыском. У него есть дочь. Первокурсница. Робкая, одинокая… Идеальный сосуд.»
Артур Уизли. Джинни
В тот миг внутри Луны Малфой началась война, страшнее любой, что она могла представить. С одной стороны — дочь Пожирателя Смерти, чей первый и главный закон был «выжить и защитить своих». Вмешаться — значит подписать себе и, возможно, Драко смертный приговор. Луциус не простит предательства. Волан-де-Морт, чей дух дремлет в этом дневнике, узнает о ней. Она станет мишенью.
С другой стороны — просто человек, знающий, что через несколько месяцев девочка начнёт писать на стенах кровью, что петухи будут умирать, а по коридорам поползёт ужас базилиска. Знающий, что можно было бы это остановить.
Она не слышала конца разговора. Когда дверь скрипнула, она уже была тенью в нише со статуей Салазара Слизерина, её дыхание остановилось, а сердце выстукивало в висках morse-код отчаяния. Мимо, не оглядываясь, пронёсся Луциус. В его руке она мельком увидела небольшой, аккуратный свёрток, завёрнутый в чёрный шёлк. Его лицо в свете факелов было сосредоточенным и абсолютно безжалостным. Это был не отец. Это было оружие, готовое к выстрелу.
---
Спустя неделю поездка в «Косой переулок» под предлогом покупки учебников для Драко стала для Луны прогулкой по краю собственной этической пропасти.
В лавке «Боргин и Беркс», в царстве пыли и тихого звона проклятых безделушек, она наблюдала за развязкой. Драко увлёкся демонстрацией «Руки Славы», а Луна сделала вид, что рассматривает коллекцию отравленных колец, каждым нервом чувствуя происходящее у прилавка.
Она видела, как Луциус, непринуждённо беседуя с мистером Боргином, сделал один плавный, небрежный жест рукой над грудой старых учебников. Когда его рука убралась, среди потрёпанных «Теорий магии» и «Стандартных книг заклинаний» лежал тот самый чёрный шёлковый свёрток.
«Надеюсь, он попадёт к тому, кто оценит столь… личную историю, — ровным тоном произнёс Луциус. — Кто-то, кто ищет друга в новом, таком пугающем мире.»
И тут, словно по злой иронии судьбы, дверь распахнулась. В лавку, ведя за руку маленькую, испуганно озирающуюся девочку с огненными волосами, вошёл Артур Уизли. Гинни.
Время для Луны замедлилось до ледяной капли. Она видела, как Боргин кивнул, его взгляд скользнул к полке. Видела, как Гинни, отпущенная отцом, нерешительно потянулась к стопке книг. Механизм был запущен. Щелчок. Защёлка. Падение.
Сейчас, — прошипело в её мозгу. Она возьмёт его сейчас.
И в этот миг Луна Малфой сделала свой выбор. Не героический, не чистый, а единственно возможный для существа, зажатого между долгом перед семьёй и знанием о грядущем ужасе. Она выбрала путь полутьмы. Путь минимального, но критического вмешательства.
Она не бросилась вперёд. Не выхватила дневник. Она просто изменила траекторию своего движения по лавке, будто направляясь к выходу, и «случайно» столкнулась с Гинни Уизли плечом к плечу.
Девочка взвизгнула от неожиданности и отпрыгнула, её глаза, полные врождённого страха перед всем, что связано с именем Малфой, уставились на белую, холодную фигуру.
Луна не извинилась. Она лишь наклонилась, будто поправляя идеальный рукав своей мантии, и её шёпот был таким тихим, ледяным и проникающим, что казался голосом её собственной совести, звучащим в ушах Джинни изнутри:
«Слушай. Если к тебе попадёт книга. Дневник. Которая говорит. Которая отвечает. Не верь ни единому слову. Это не друг. Это паразит. Он будет пить тебя, пока не останется сухая скорлупа. Если увидишь его — брось в самый сильный огонь, какой найдёшь. Не раздумывай. Сожги.»
Она выпрямилась и прошла мимо, не оглядываясь, оставив Джинни в полном ошеломлении, с сердцем, колотящимся как птица в клетке, и с семенем ужаса, посеянным в самый момент, когда другая, куда более страшная семя должно было упасть в её беззащитные руки.
В карете по дороге домой Луциус был невозмутим и почти благодушен. Драко хвастался своими покупками. Луна молчала, смотря в окно, но видела не пейзажи, а внутреннюю картину: чёрный дневник, лежащий среди книг, и рыжую девочку, в чью жизнь она только что бросила камень предупреждения в тёмный пруд судьбы. Успеет ли круги от этого камня расходиться, пока пруд не превратится в кровавое месиво?
Она не знала. Она лишь сделала то, что могла, не уничтожив себя. Это не было победой. Это была отсрочка. Первый шаг в новой, ещё более опасной игре, где ставки были выше, а правила — ещё более беспощадны.