После бури
Рассвет размывал серые очертания Хогвартса, но в замке никто не спал. Слухи, как стая летучих мышей, носились по коридорам, натыкаясь на стены и взлетая выше: Поттер убил василиска! Джинни Уизли жива! Дневник был всем виной!
В гостиной Слизерина по-прежнему было пусто. Луна стояла у камина, потухшие угли которого отражали её бледное лицо. Она знала каждую деталь того, что должно было произойти дальше: слёзы облегчения миссис Уизли, горделивая ярость Луциуса Малфоя, потерявшего свой тайный козырь, благодарность Дамблдора Гарри... и молчаливое, но всеобщее осуждение в адрес её семьи.
Шум за дверью заставил её вздрогнуть. В гостиную, запыхавшийся и с сияющими глазами, ворвался Драко. В его взгляде не было страха или отстранённости — только дикое, почти ликующее возбуждение.
— Слышал? — выпалил он, не здороваясь. — Отец! Его вызвали в кабинет Дамблдора! Прямо сейчас! Говорят, Поттер нашёл тот самый дневник и отдал его отцу Уизли, а тот... — Драко понизил голос до драматического шёпота, — тот прямо при Дамблдоре обвинил отца! Сказал, что это он подкинул дневник Джинни!
Луна медленно обернулась к нему. Внутри всё похолодело. Это был момент. Точка, где тонкая нить, связывавшая Луциуса с провалом Тёмного Лорда, должна была оборваться на публике.
— И что? — спросила она, и её голос прозвучал ровно, слишком ровно.
— Не знаю! — Драко заерзал на месте. — Но все говорят... если обвинения подтвердятся... это позор! Наш отец! — В его голосе прозвучала не злость, а скорее паническая гордость, задетая за живое. Он уже усвоил: имя Малфоя — это щит. И этот щит дал трещину.
— Отец справится, — автоматически сказала Луна, но её мысли были далеко. Она представляла кабинет Дамблдора. Луциуса, изворотливого и холодного, отрицающего всё. Артура Уизли, красного от гнева и беспомощности, ведь доказательств-то нет... Но доказательства были. Сам дневник, теперь пустой и безвредный, но всё тот же чёрный, кожаный. И Дамблдор, который смотрит поверх очков тем проницательным взглядом, который видел слишком много.
И в этот момент она поняла. Понимание ударило её, как обухом по голове.
Добби.
Эльф. Верный, помешанный на защите Гарри Поттера эльф семьи Малфоев. Который наверняка знал. Который мог подслушать. Который... который в отчаянии мог что-то сделать. Как в оригинале.
Она сглотнула. Это было вне её контроля. Это была ещё одна песчинка, которую она не бросала, но которая уже катилась по склону, готовая вызвать лавину.
— Пойду... в спальню, — сказала она Драко, не глядя на него.
— Чего? Сейчас? Когда всё такое происходит? — он смотрел на неё, как на предательницу.
— У меня болит голова, — отрезала она и вышла, оставив его одного в нарастающем гуле приближающегося скандала.
В своей комнате она не ложилась. Она села на кровать, обхватив колени руками, и уставилась в стену. Она сделала всё, что могла. Сохранила анонимность. Направила Фреда. Дальше история должна была идти своим чередом.
Но «чередом» было публичное унижение её отца. Возможно, даже арест. Падение авторитета семьи. И всё это — при молчаливом (или не очень) одобрении большей части магического сообщества.
Дверь в спальню тихо открылась. В проёме, съёжившись и ломая свои длинные пальцы, стоял Добби. Его огромные, как теннисные мячи, глаза были полны слёз.
— Г-госпожа Луна... — прошептал он, и его голос дребезжал от ужаса. — Добби... Добби сделал ужасную вещь... Добби должен был защищать молодого господина, но...
— Что ты сделал, Добби? — спросила Луна, и её тихий голос прозвучал в тишине комнаты громче крика.
Эльф затрясся.
— Добби... Добби подслушал... Господин Луциус... и дневник... И Добби знал, что господин Гарри Поттер в опасности из-за дневника... И... и Добби пытался предупредить... А теперь... теперь господин Уизли обвиняет господина... и... — слёзы хлынули из его глаз ручьём. — Добби испортил планы господина! Добби плохой эльф! Добби должен наказать себя!
Он уже занёс руку, чтобы удариться головой о притолоку, но Луна резко встала.
— Стой.
Один-единственный, ледяной и повелительный тон заставил эльфа замереть. Он смотрел на неё, дрожа всем телом.
— Ты не будешь себя наказывать, — сказала она медленно, подбирая слова. — Ты... действовал по своей совести. Чтобы защитить невинного. Это... не самое плохое, что можно сделать.
Добби уставился на неё, его огромные глаза стали ещё больше от непонимания и зародившейся, крошечной надежды.
— Но... господин...
— Что будет с господином, — перебила она, — решит не эльф. Решат взрослые волшебники. Твоя задача сейчас — молчать. Не наказывать себя. И... — она сделала паузу, — и если тебе когда-нибудь снова покажется, что господину Гарри Поттеру грозит опасность... ты можешь прийти ко мне. Прежде чем делать что-то... заметное. Понял?
Добби медленно, неверяще кивнул. Это был не приказ в привычном смысле, но в её тоне была такая же непререкаемая сила, как и в приказах его хозяев.
— Добби... понял, госпожа Луна, — прошептал он и, шмыгнув носом, исчез с тихим щелчком.
Луна снова осталась одна. Теперь она знала наверняка. Добби вмешался. Падение отца было неизбежно. И она, сознательно или нет, только что дала клятву странному, преданному существу. Клятву стать... каналом? Буфером? Ещё одним секретом в её и без того переполненной тайнами жизни.
Она подошла к окну. На востоке алела узкая полоска зари. Буря миновала. Василиск мёртв. Джинни спасена. Волан-де-Морт снова отброшен в небытие.
Но для Луны Малфой буря только начиналась. Теперь ей предстояло жить в доме, где отец будет опозорен и разъярён, брат — сбит с толку и унижен, а тень Тёмного Лорда, даже отступив, навсегда легла на её фамилию чёрным клеймом. И среди всего этого хаоса ей нужно было найти способ не просто выжить, а удержать в руках те тонкие, невидимые нити влияния, которые она только начала плести.
Она вздохнула, и её дыхание записало иней на холодном стекле. Впереди было лето. Долгое, жаркое, напряжённое лето в Малфой-Мэнор. А потом — третий курс. Новая игра. Новые опасности. И она должна была быть к ним готова.
Она отвернулась от окна. Первый свет нового дня бледными полосами лёг на пол её комнаты. Ночь Тайной Комнаты закончилась. Но для Луны рассвет принёс не облегчение, а лишь чёткое, безжалостное понимание: её битва только начиналась. И на этот раз враг будет не монстром из легенд, а её собственной кровью, её именем и тем выбором, который она сделает завтра.