Боль и правда в лунном свете
Весна того года словно сама сходила с ума от напряжения. Слухи, страхи, предчувствия — всё смешалось в горниле Хогвартса. Астра, чьи нервы были натянуты как струны, заметила странное поведение Гарри, Рона и Гермионы. Их тайные перешёптывания, внезапные исчезновения, испуганные взгляды — всё указывало на то, что они что-то знают. Что-то, что вот-вот взорвётся.
И это "что-то" взорвалось в ночь полнолуния. Увидев, как тройка выскользнула из гостиной Гриффиндора с такими решительными лицами, Астра, движимая инстинктом, что это связано с Блэком и её собственной судьбой, бросилась за ними. Её навыки тихого перемещения, отточенные за годы жизни в тени, и знание потайных ходов, которым щедро делились близнецы, позволили ей незаметно преследовать их до оборотного вяза.
То, что она увидела, заставило её кровь застыть в жилах. Не просто беглого Сириуса Блэка. А целую сцену из её самых страшных догадок и самых сокровенных надежд. Сириус, изможденный, с горящими глазами, указывал на Рона и его крысу. А потом появился Люпин. И затем… затем трясущийся, жалкий Питер Петтигрю предстал в человеческом облике. Правда, горькая, ужасающая и освобождающая, разворачивалась прямо перед её глазами, как страшный, но спасительный спектакль.
Астра стояла в тени, прижав ладонь ко рту, чтобы не выдать себя ни криком, ни стоном. Она слышала, как её отец, её настоящий отец, хриплым от эмоций голосом выкрикивал обвинения, выплёскивал годы невыносимой боли, несправедливости, потери. Каждое его слово било по ней, как молот. Она видела его глаза — те самые, что смотрели на неё с немого фото в кабинете Дамблдора — полные неистовой ярости и бездонной скорби.
И когда поток его слов достиг апогея, когда казалось, что сама тьма вокруг сгустилась от его отчаяния, Астра не выдержала. Она вышла из-за дерева. Шаг её был лёгким, но твёрдым. Лунный свет упал на её бледное лицо и золотистые, холодные как металл глаза.
Тишина повисла мгновенная и оглушительная. Гарри, Рон, Гермиона замерли с разинутыми ртами. Люпин ахнул. Сириус Блэк обернулся, и его взгляд, полный дикой ярости, встретился с её взглядом. На мгновение в его глазах мелькнуло недоумение, будто призрак из прошлого встал перед ним.
Астра не смотрела на остальных. Только на него. И на её губах играла улыбка. Но это была не улыбка радости. Это была болезненная, перекошенная гримаса, в которой смешались годы накопленной боли, горечи, злости на весь мир и на него самого — за то, что его не было, за то, что она росла под чужим именем, за каждую ночь, когда она хотела отца и получала лишь портрет в газете с надписью «убийца».
— Продолжайте, — её голос прозвучал тихо, но с металлическим оттенком, который заставил вздрогнуть даже Люпина. — Пожалуйста, не останавливайтесь из-за меня. Такая… трогательная история. Предательство. Тюрьма. Невиновность. — Она сделала ещё шаг вперёд, и её глаза, эти странные золотые глаза Блэков, горели в темноте. — Одна маленькая деталь, конечно, потерялась в этой героической саге. Та, что выросла под чужим именем. Та, что каждую ночь слышала, как дементоры высасывают из воздуха эхо ваших криков о невиновности. Та, что училась защищаться от тёмных искусств, потому что её кровь считалась ядом.
Сириус смотрел на неё, и его лицо стало совершенно пустым от шока. Он что-то пытался сказать, но только беззвучно пошевелил губами.
— Астра… — прошептал Люпин, но она резко взмахнула рукой, обрывая его.
— Нет! — её голос сорвался, полный сдерживаемых лет слёз и ярости. — Вы хотели правды? Вот она! Ваш невинный мученик, мистер Блэк! Ваша дочь! Тот самый «ребёнок», которого вы так героически оставили на пороге Дамблдора перед своим благородным самопожертвованием! Я выросла в строгости и тайне, с ложью как вторым именем, потому что мир должен был думать, что я Дамблдор! Потому что мой настоящий отец был в Азкабане, и все считали его сумасшедшим убийцей!
Слёзы наконец хлынули по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела на Сириуса, и её боль была почти осязаемой в холодном воздухе.
— Я понимала. Умом я всегда понимала, что ты не виновен. Дамблдор сказал. Но здесь… — она ударила себя кулаком в грудь, — здесь сидел ребёнок, который хотел отца! Который мечтал, что однажды ты появишься и всё исправишь! А ты… ты был здесь, в этом лесу, и охотился за крысой! Искал месть Поттеру! А про меня… — голос её сломался.
Сириус сделал шаг к ней, его руки дрожали. На его измождённом лице была такая агония, что даже Гарри отвернулся.
— Астра… Звёздочка… — хрипло вырвалось у него. Это детское прозвище, которое он, должно быть, дал ей при рождении и которое она слышала только от Фреда, прозвучало как нож в её сердце.
— Не называй меня так! — закричала она, отступая. — Ты не имеешь права! Ты отдал меня! Ты сбежал из тюрьмы не ради меня!
Она обвела взглядом всех присутствующих — шокированных, растерянных, полных сочувствия, которого она сейчас ненавидела.
— Я надеюсь, вы нашли свою правду. Она стоила мне детства.
И прежде чем кто-либо успел опомниться, она резко развернулась и побежала прочь, вглубь леса, оставляя за собой гробовое молчание и разбитого человека, который только что нашёл дочь и в тот же миг потерял её.
Она бежала, не разбирая пути, пока не споткнулась о корни и не упала, рыдая, в подушку из прошлогодней листвы. Боль, которую она носила в себе годами, наконец вырвалась наружу. Боль от потери, от предательства, от одиночества. И тогда, сквозь шум в ушах, она услышала осторожные шаги. Не Сириуса. Более лёгкие, знакомые.
— Звёздочка? — тихо позвал Фред, опускаясь на колени рядом с ней. Он, кажется, искал её всю ночь, почувствовав её исчезновение.
Он не спрашивал, что случилось. Он просто обнял её, прижал к себе и позволил ей выплакать всю свою боль, всю злобу и всё горе на его старый джемпер. Он стал той тихой гаванью, в которой её правда, страшная и ранящая, наконец могла быть просто болью — без необходимости быть тайной.