«РОДДОМ №7»
Роддом №7 стоял на окраине города, как сломанная игрушка, забытая в темном углу. Пятеро исследователей паранормального вошли через разбитую дверь приемного покоя. Лидер группы, Антон, включил фонарик, луч которого разрезал клубы пыли, поднятые их шагами.
— Помните, мы здесь только для документов, — сказала Мария, историк группы, поправляя очки. — Архивы утверждают, что в ночь на 17 октября 1982 года все новорожденные исчезли. Шестьдесят три младенца. Никто никогда не нашел ни одного.
Они поднялись по лестнице, покрытой отклеившимся линолеумом, к операционному блоку на третьем этаже. Воздух здесь был гуще, холоднее и пахнет формалином с ноткой чего-то сладкого, прогорклого.
Именно там они услышали это впервые.
Сначала тихий, едва уловимый звук, похожий на всхлип. Затем четче: плач новорожденного. Он шел из-за двери операционной №3.
— Это невозможно, — прошептал Антон, но его рука уже тянулась к ручке.
Операционная сохранила жуткую стерильность. Хирургические инструменты блестели на столиках, будто их только что простерилизовали. Посередине комнаты стоял кувез для новорожденных, покрытый изнутри слоем пыли. Но плач был здесь, в воздухе, вибрирующий, мучительно реальный.
— Акустический обман, — сказал Лера, скептик группы, но ее пальцы нервно теребили куртку. — Сквозняки в вентиляции.
И тогда плач умножился.
Он полился из родильного зала, из предоперационной, из коридора — десятки, сотни младенческих голосов, сливающихся в пронзительную симфонию голода и тоски. Фонарики начали мерцать.
— Нам пора, — сказал Антон, и в его голосе впервые прозвучала паника.
Они бросились к выходу, но коридоры, которые они только что прошли, изменили конфигурацию. Вместо выхода перед ними была длинная галерея с окнами в палаты. За стеклами, в синем свете их фонарей, они увидели пустые кроватки. Все они качались, как будто их только что опустошили.
Плач нарастал, превращаясь в невыносимый визг. Вентиляционные решетки начали звенеть, из них посыпалась желтоватая пудра — старая детская присыпка.
— Они здесь, — прошептала Мария, остановившись у окна в процедурную. — Смотрите.
На старом рентгеновском снимке, все еще закрепленном на подсветке, было не изображение костей, а силуэты. Десятки крошечных силуэтов, сгрудившихся, словно замерзших птенцов. И снимок был свежим, датированным сегодняшним числом.
Паника охватила группу. Они бежали по бесконечным коридорам, а плач следовал за ними, теперь уже с отчетливыми словами, вплетенными в детский лепет: «Мама... холодно... почему ты не пришла?»
Костя, оператор, споткнулся и упал. Когда они помогли ему встать, его лицо было бледным.
—Они трогали меня, — бормотал он, глядя на свои руки. — Маленькие пальчики... холодные...
Они выбежали в центральный холл и увидели главную лестницу. Но между ними и выходом стояла фигура в длинном халате, залитом черной, блестящей в свете фонарей жидкостью. Фигура не имела лица, только впадины, но из-за ее спины доносился тот же многоголосый плач.
— Вы пришли за ними? — прошептал голос, похожий на скрип несмазанных колес. — Они ждут. Всегда ждут.
Антон схватил со стойки регистратуры тяжелую книгу учета и швырнул в фигуру. Та рассыпалась в облако пыли и присыпки, но плач стал оглушительным. Стены роддома зашевелились, из трещин поползли темные, липкие пятна, похожие на пуповины.
Они спустились по лестнице, сбивая друг друга. В приемном покое их ждал последний кошмар. На стене висела огромная, пожелтевшая фотография медперсонала, сделанная в день открытия роддома. У всех сотрудников на руках были младенцы. Но в сиянии их фонарей лица младенцев на фотографии ожили. Они повернули головы и смотрели прямо на исследователей. И плакали. А из рамки фото по стене начало стекать что-то темное и вязкое.
С криком они вывалились на улицу, в холодную, но благостно тихую ночь. Захлопнувшаяся за ними дверь заглушила плач, будто его и не было. > Просто картинки: Они отъехали на километр, прежде чем остановиться, чтобы перевести дух. Костя все еще трясся.
—Это... это было не просто привидения, — сказала Мария, и ее голос дрожал. — Они не просто умерли. Их забрали. Не из жизни. Из... из памяти мира. И они хотят, чтобы их вспомнили. Любой ценой.
Антон кивнул, заводя машину. В свете фар он посмотрел на здание роддома, черневшее вдали. И ему показалось, что в каждом окне третьего этажа, в операционных, на миг мелькнул слабый, синеватый свет — будто включили кувез.
Они уехали. Но в ту ночь, и в многие последующие, каждому из них снился один и тот же сон: они стоят в той самой операционной, а на холодном столе лежит сверток. И они знают, что должны подойти, должны заглянуть внутрь. И они знают, что если увидят лицо, то уже никогда не смогут уйти.
А в архивах города, в самой старой метрической книге, аккуратным почерком сделана последняя запись от 17 октября 1982 года: «Роддом №7 закрыт. Все новорожденные переданы в учреждения. Подпись: Главврач...» Подпись размыта, будто ее пытались стереть. И на полях чьей-то дрожащей рукой выведено: «Они никуда не ушли. Они остались на операции. На вечной операции».
И иногда, в самые тихие ночи, жители ближайших домов просыпаются от едва слышного эха — будто где-то далеко, из-под земли, доносится плач. И им кажется, что этот плач становится все ближе, будто что-то, что потеряли много лет назад, наконец-то нашло дорогу домой.