«ЦЕРКОВЬ БЕЗ КРЕСТОВ»
В тот вечер дождь лил стеной, когда пятеро из нас въехали на разбитой машине в село Заброшье. Спутник давно потерял сигнал, карта вела нас какими-то лесными дорогами, и вот — внезапная поломка. Впереди, на холме, чернел силуэт.
— Церковь, — пробормотал водитель Андрей, протирая запотевшее стекло. — Может, там кто-то есть?
Церковь. Без крестов. Это заметили все, когда подошли ближе. Надвратная колокольня была пуста, а кровля завершалась просто острыми шпилями, будто обглоданные кости, тянущиеся к небу.
Мария, самая младшая из нас, сжала мой рукав:
—Смотрите, окна... они будто отражают свет, которого нет.
Действительно, изнутри слабо мерцало, хотя электричества в заброшенном селе быть не могло. Мы постучали в массивную дверь, и она с скрипом поддалась.
Воздух внутри был неподвижным и густым, пахло старой древесиной, пылью и чем-то ещё — сладковатым и неприятным, как увядшие лилии. Свечи на подсвечниках горели ровным, неестественным пламенем. Но больше всего поразили иконы.
Они висели по всем стенам, но все лики — Богородицы, святых, даже Христа — были обращены не к алтарю, а к входной двери. Глаза, написанные с неестественной тщательностью, следили за порогом. Ждали.
— Бред какой-то, — фыркнул Максим, бывший военный. — Мужики, осмотрим здание, авось есть телефон или что.
Мы разделились. Я остался с Марией в притворе. Именно тогда я впервые услышал Колокол.
Звон был низким, утробным, исходил не сверху, а будто из-под земли. Вибрация прошла по каменным плитам пола. Мария вздрогнула.
— Там никого нет, — сказала она тихо, глядя на пустую колокольню.
Андрей и Максим вернулись бледными. Они нашли в ризнице дневник последнего священника, отца Игнатия. Листали его при свете фонарика.
— Он пишет о «Возвращающемся», — голос Андрея дрогнул. — Говорит, что кресты сняли не люди. Что они мешали Ему вернуться. Что иконы отвернулись от алтаря, потому что там теперь не на что смотреть. Божья благодать покинула это место. Они ждут Хозяина.
Лена, наша тихая и рациональная биолог, изучала фрески. Сбившимся голосом она произнесла:
—Это не христианские сюжеты. Здесь изображено... изгнание. Но не бесов. Кого-то другого. Смотрите.
На стене была сцена: фигура в архиерейских одеждах что-то изрекала, а из церкви, под градом колокольного звона, выходила... тень. Неясная, бесформенная, но настолько огромная, что её голова касалась сводов. И все святые на фреске отворачивались от неё, но не с презрением, а со страхом.
Колокол ударил снова. Теперь громче. Пламя свечей заколебалось и потянулось к центлу зала — к месту перед алтарём, где на полу был выложен круг из тёмных камней.
Иконы скрипнули на стенах. Все лики теперь смотрели не просто на дверь, а в одну точку — на этот круг.
— Нам нужно уходить, — сказал Максим твёрдо. — Сейчас.
Но дверь, которая раньше легко открылась, теперь не поддавалась. Будто её держала снаружи вся тяжесть ночи. Максим и Андрей начали бить в неё плечом.
Третий удар Колокола оглушил нас. Из колодца звона поднялся не звук, а голос. Шёпот, сложенный из шелеста листьев, скрипа деревьев и стонов земли.
— Пришло время.
Иконы закапали. Святые лики плакали смолистыми, чёрными слезами. Воздух стал ледяным. В центре тёмного круга на полу начало клубиться что-то. Не дым, а сама тьма, густая и тягучая.
Мы отпрянули к стенам. Фигура медленно поднималась из пола. Высокая, в рваных одеждах, напоминавших священнические, но истлевшие за века. Лица не было — лишь впадина, в которой мерцали отблески наших свечей, как глаза.
Оно повернуло эту безликую маску к иконам. И они, один за другим, стали разворачиваться обратно к алтарю. Не силой рук, а сами, со скрежетом дерева по камню. Но теперь их выражения были искажены ужасом. Святые закрывали лица руками, Богородица отворачивалась, Христос на главной иконе смотрел вниз, будто не смея поднять взор.
Существо медленно повернулось к нам.
— Вы... не те, кого я ждал, — проскрипел его голос, похожий на звук рвущегося полотна. — Но вы отперли дверь. Вы вошли в мой дом. > Просто картинки: Андрей закричал и бросился к окну, выбивая раму. Максим потянул за собой Лену. Я схватил оцепеневшую Марию. Мы вываливались в мокрую ночь, слыша за спиной этот утробный шёпот:
— Скажите ему... скажите Отцу Игнатию... что я вернулся. Что крестов больше нет.
Мы бежали под проливным дождём, не оглядываясь, пока не достигли машины. Запустили двигатель с первого раза, будто он и не ломался. Когда я посмотрел в последний раз на церковь на холме, я увидел, что в её окнах теперь горел ровный, тёплый, приветливый свет. И слышен был мерный, спокойный колокольный звон, зовущий на вечернюю службу.
Но крестов по-прежнему не было.
В городе, в архивах, мы нашли упоминание. Село Заброшье опустело в 1923 году. Последний священник, отец Игнатий, сошёл с ума и заперся в церкви. Перед смертью он писал, что изгнал из дома Божьего того, кто был там первым. Того, кому поклонялись в этих лесах до прихода христиан. Древнего Хозяина Мест. И что теперь, без веры, без крестов, дверь для Него открыта.
А ещё он писал, что Возвращающийся любит гостей. Ведь любая душа, вошедшая в Его дом по своей воле, становится... приглашением. И дверь теперь никогда не закроется.
Иногда по ночам, особенно в дождь, мне кажется, что я слышу низкий, утробный звон где-то очень далеко. И я проверяю, смотрю ли икона в моём доме на восток. Или она тоже, вся в тени, медленно поворачивает свой лик к входной двери.