Искорка|| Кащей

Анатолий проснулся посреди ночи от дикого желания хлебнуть холодной воды. Старый диванчик отозвался скрипом, когда мужчина поднялся со своего места. Проходя мимо комнаты, он мимолётно бросил взгляд на спящую рыжулю, которая с ног до головы была укрыта тёплым одеялом. Не включая света, Кащей устроился у подоконника и, приоткрыв форточку, закурил.

Зажав тлеющую сигарету губами, Толя открыл кран, чтобы холодная вода тихонько стекала. Отведя руку с сигаретой подальше, он наклонился и стал жадно пить прямо из-под крана. Напившись вдоволь, он перекрыл воду и вернулся к окну. Сонный взгляд блуждал по ясному ночному небу, где вдалеке мерцали звёзды. В голову лезли мысли всякие, нехорошие. В последнее время ему батя всё чаще стал сниться. Они не общаются со времён его отсидки в Казахстане. Ни привета, ни ответа, как говорится.

— Живой он ваще? — спросил он сам у себя.

— Кто живой? — тихий, ещё не прорезавшийся после сна голос раздался за спиной.

Рыжие волосы были слегка растрёпаны, а губы припухли. Зелёные глаза толком не открылись, Вика лишь прищурившись смотрела куда-то вперёд.

— Чё, не спится? — мужчина наконец повернул к ней голову, выпуская струю дыма в форточку. Кончик сигареты ярко вспыхнул, на мгновение осветив его лицо — уставшее, колючее и непривычно далёкое.

Вика зябко повела плечами от сквозняка и подошла, прислонившись плечом к холодной стене рядом с ним.

— Да я от шума крана проснулась, за стенкой же сплю... — вонь, исходящая от тлеющего табака знатно ударила в нос, от чего Викуля сморщилась. — Так кто живой?

— Забудь. Мало ли чего я сонный болтаю. Ты, давай-ка ложись иди. Я щас докурю и тоже, на боковую пойду.

Он произнёс это ровным, сухим голосом, в котором не осталось и намёка на ту хмельную страсть, что выжигала их обоих на этой самой кухне несколько часов назад. Анатолий снова смотрел в окно, методично стряхивая пепел в ночную темень.

Вика не уходила. Она чувствовала, что за этой напускной грубостью скрывается что-то тяжёлое. Видела, как напряжены его плечи и как судорожно он сжимает челюсти.

— Толь, ну чего ты? — сделала полшага к нему, нарушая его личное пространство. — Время — четвёртый час. Сидишь тут в темноте, сам с собой разговариваешь... Плохо тебе? Голова болит или...

— Да нормально всё, — Кащей резко повернул к ней голову, и его взгляд, холодный и прозрачный, словно лёд на луже, полоснул её по лицу. — Спать иди, тебе ещё завтра свою занозу в заднице встречать.

Искрина прикусила язык. Был бы кто другой на его месте, она бы обязательно попыталась достучаться. Но тут ситуация иная: человек на контакт не идёт, лишь грубит и пытается выстроить стену.

— Форточку не забудь закрыть.

Она развернулась и ушла в темноту коридора, стараясь не слушать, как за спиной заскрипели его зубы о фильтр сигареты. Мужчина остался один.

Сон прервал звонок в дверь ранним утром. Костенко подскочил сразу, словно на иголках, пока Викуля продолжала мирно посапывать. Он прикрыл дверь в комнату, где спала девушка, и подошёл к выходу. Открыв замок, Анатолий увидел стоящего за порогом Стёпку с каким-то мешком на плече. Парень выглядел помотанным, но в глазах читалась гордость — вернулся не с пустыми руками.

— Бля, у меня тут чё, приют для рыжих? — не совсем радостным тоном пробормотал мужчина, загораживая проход.

— Она у тебя? — Стёпа тяжело дышал, пытаясь разглядеть сестру за плечом авторитета.

Кащей окинул его холодным, оценивающим взглядом.

— У меня, — отрезал старший. — Заходи уже, добытчик. Чё в дверях встал?

Искрин боком втиснулся в прихожую, осторожно опуская мешок на пол. Мужчина закрыл дверь и, скрестив руки на груди, прислонился к косяку.

— Пошли на кухню, о делах насущных перетрём. Всё равно спит твоя кормилица, — оттолкнувшись от косяка, Толя медленно пошёл на кухню, бросая через плечо: — Разуйся только — сестрица твоя вон вчера весь день старалась.

Степан, понурив голову, быстро скинул кеды и босиком прошёл следом. Он чувствовал напряжение, исходящее от Кащея, и знал, что сейчас будет серьёзный разговор.

Толя не сел. Он встал у плиты, скрестив руки на груди и не сводя глаз с младшего. Стёпа же, чувствуя себя неуютно, присел на край стула, поёрзал, а потом придвинул к себе мешок, словно пытаясь найти в нём опору.

— Ну чё, москвич, — начал Кащей, и в его голосе прорезалась та самая предостерегающая насмешка. — Рассказывай. Как там столица встретила? Много поднял? Или по улицам шнырял, чем дела делал?

Стёпка поднял взгляд, в его глазах читалась смесь усталости и обиды.

— Да нормально всё. Подрезали хорошо, не бездельничали. Деньги есть. Вот... и платье ей привёз.

— Платье... — мужчина сплюнул в раковину, будто выплёвывая противный вкус. — Ты, Стёп, хоть и вымахал, а разума на тжил не набрался. Ты тут сестру одну оставил, одну, без поддержки. Она тут по ночи бегала по району, тебя искала, места себе не находила. А ты ей, значит, тряпку приволок? Думаешь, этой шелковой ветошью откупишься за то, что бросил её в самый кипиш?

— Я для неё всегда старался! Чтобы у неё всё было! — парень вскочил со стула.

Кащей вмиг оказался рядом, хватая его за грудки и прижимая к стене. От неожиданности Стёпка пошатнулся.

— Не кричи, соловей, — прошипел Костенко прямо ему в лицо. — Сказал же — твоя сестра спит. А ты для кого старался, а? Для себя, щегол! Чтобы перед пацанами крутым казаться? Чтобы по Москве пошиковать, а потом приехать и типа, «я добытчик»? Прямо как в кино, да?

Он отпустил Стёпу так же резко, как схватил. Парень тяжело дышал, потирая грудь.

— У неё, кроме тебя, никого нет, понял? Никого! Она тебя, сопляка, сама поднимала, кусок последний изо рта вынимала, чтоб ты, вон, вымахал, косая сажень в плечах. А ты чё? Назло ей уехал? В Москву, бля, на заработки! Прям Наполеон, не иначе.

Мужчина не отошёл. Он продолжал стоять вплотную к Стёпке, а затем резко ткнул указательным пальцем прямо в лицо парню, почти касаясь его носа. Палец дрожал не от страха, а от сдерживаемой ярости.

— Ещё раз такая хуйня случится — пеняй на себя. Я церемониться не стану больше, ага. Она для тебя — святая. Понял? Святая! Ты её должен слушаться и оберегать, а не сбегать из дома и обижаться, как лох педальный. Короче, Склифосовский, повторится такое — спрошу с тебя лично, причём в двойном размере. И Викуля тебе уже не поможет. Никто не поможет.

— Понял, — глухо отозвался паренёк, голос его был совершенно безжизненным.

Анатолий ударил пачкой сигарет по столу и выбил одну. Пожёвывая фильтр зубами, он подпалил её кончик пламенем зажигалки.

— Вот и молодец, что понял, — Кащей выпустил серое облако в сторону. — А теперь в комнату иди. Платье своё положишь рядом с ней, только тихо. Не разбуди, а то она у тебя спросонья нервная. А я пока тут побуду, перекурю.

Степан, словно марионетка, которой ослабили нити, молча подобрал мешок и на ватных ногах побрёл к комнате. Мужчина остался на кухне, облокотившись о подоконник. Он слышал, как Вика, ещё не до конца проснувшись, испуганно выдохнула: «Стёпа?..»

Анатолий прикрыл глаза. Своей семьи у него не было, и батя снился в кошмарах, но за эту чужую, неправильную и колючую «семейку» он сейчас готов был порвать любого. Даже Стёпку.

— Семья, мать её... — прошептал он, вдыхая горечь. — Держитесь друг за друга, пока есть за кого держаться. А то потом поздно будет.

Всё изменилось после того случая: Вика по‑прежнему работала, не покладая рук, а Стёпа стал реже находиться дома. Появлялся всё чаще в их жизни Кащей — только вот хорошо это или плохо?

В полдень солнце стало припекать, и пацаны, которые гоняли в футбол на коробке, скидывали с себя тяжёлые фуфайки. Пока Стёпка с Маратом пасовали друг другу мяч, за спиной раздался громкий свист. Все, кто был там, обернулись. К деревянному борту приближался парень в военной форме.

— Вован, живой! — радостно воскликнул Маратик, оголяя зубы в улыбке.

Мальчишка пулей перелетел через деревянный борт, едва не запутавшись в собственных ногах, и с разбегу влетел в крепкие объятия брата. Вова, пропахший дорожной пылью и шинелью, крепко прижал мелкого к себе.

— Живой, Маратик... Ну и вымахал ты, — пробасил Адидас, широко улыбаясь. Его лицо, обветренное афганским солнцем, казалось старше, но глаза сияли.

Искра замер в центре коробки, прижимая мяч к животу. Вова. Человек, который играл с ним в детстве, сколько Стёпка себя помнил. Вова, который когда-то катал его на загривке и вечно пытался подкупить конфетами, лишь бы Стёпка замолвил за него словечко перед сестрой.

Суворов отстранил брата и заметил рыжую шевелюру в центре поля. Его взгляд мгновенно потеплел.

— Да ладно... Стёпка! — Володя зашёл на коробку, широко шагая в своих армейских сапогах. — Иди сюда, малец! Я ж тебя с пелёнок знаю, в коляске катал, пока ты орал на весь двор. Смотри-ка, настоящий пацан вырос.

Они обменялись крепким рукопожатием. Вове сжал плечо Стёпы так, что тот невольно поморщился. Усатый окинул взглядом двор, его глаза наполнились ностальгией. Он замялся, сбивая налёт бравады, и чуть тише спросил:

— Ну, а как там... Вика? Всё такая же?

Стёпа почувствовал, как к горлу подкатил ком. Он вспомнил, как Вова перед армией околачивался у их двери, как приносил ей цветы, которые Виктория потом молча оставляла в банке на подоконнике, даже не улыбнувшись. Для неё он всегда был просто другом, слишком настырным и шумным. Они даже гуляли пару раз вместе, но взаимностью Вика не отвечала. Адидас, кажется, за два года службы только сильнее укрепился в своей безответной любви.

— Вика... Нормально она, Вов, — Стёпка отвёл глаза, делая вид, что поправляет шнурки.

— Дома она? Зайду хоть к ней, посмотрю на нее, — темные глаза Володи горели от воодушевления перед встречей с рыженькой. Он уже представлял, как вручит ей цветы с улыбкой.

— Нет, Вов, не надо тебе к ней.

— Как это «не надо»? — Вова удивленно прищурился, его радостное настроение мгновенно испарилось. — Почему это? У неё что-то случилось?

— Нет, Вов, не в этом дело, — Искрин нервно сглотнул, переминаясь с ноги на ногу. — Просто не надо.

Адидас-старший почувствовал неладное. Он видел, как дёргается веко Стёпы, как сжимаются его губы, как он судорожно ищет слова. В Афгане он научился читать по лицам, и лицо юноши сейчас кричало о чём-то нехорошем.

— Что значит «просто не надо»? — голос Адидаса стал менее приветливым. — Ты чё, мне мозги пудришь? С ней всё в порядке?

— Всё в порядке, Вов, — Степан поднял на него мутный взгляд, но тут же опустил его. — Просто... просто сам узнаешь. Не хочу я тебе сейчас ничего говорить.

Тишина, повисшая над коробкой, стала оглушительной. Пацаны, стоявшие вокруг, чувствовали, как нарастает напряжение, но никто не смел подать голос. Они смотрели на старшего, который только что вернулся с войны, и на Искру, который явно что-то утаивал от Володи.

Вова медленно, очень медленно кивнул. Его глаза, секунду назад полные надежды, потухли, словно их залили ледяной водой.

— Сам узнаю, значит, — прошептал он. — Я ж вернулся, Стёп. Теперь я сам со всем разберусь. С чем надо и с чем не надо.

Вова окинул взглядом заснеженную коробку. В нос ударил знакомый, но теперь промёрзший запах: притоптанный снег, промёрзшее дерево бортов и едкий выхлоп от проехавшей Волги. Он поставил свою тяжёлую десантную сумку прямо в сугроб.

— Ну чё, пацаны? — Адидас обвёл всех широкой, шальной улыбкой. — Вымахали, мышцы наели, а мяч-то гонять не разучились? Или только сосульки с крыш оббивать да курить за гаражами мастера?

Пацаны заулыбались, пуская клубы пара. Мороз пощипывал щёки, но возбуждение от появления старшего перебивало холод. Владимир был для них легендой, вернувшимся старшим, от которого веяло настоящей силой, порохом и дальними краями.

— Да мы каждый день тут, Вов! — выкрикнул кто-то из скорлупы, утирая нос рукавом тёплого свитера.

— Каждый день — это хорошо. А ну-ка, дай сюда, — Адидас кивнул Стёпке, который всё ещё сжимал мяч в окоченевших руках.

Рыжий бросил его Вове. Тот поймал мяч на лету, легко подбил его коленом, потом плечом и, наконец, замер, удерживая его на мыске армейского сапога. Движения были чёткими, без лишней суеты.

— Гляди, Маратик, учись, пока я добрый, — подмигнул он брату.

Володя начал расстёгивать пуговицы на своей толстой солдатской шинели. Скинул её прямо на сумку, оставшись в одной гимнастёрке, под которой виднелась тельняшка. На загорелых, жилистых руках перекатились мышцы, а от тела шёл пар на морозном воздухе. Он обернулся к ребятам, и в глазах его заплясали опасные и весёлые искорки.

— Короче, играем так: я, Маратик и... Стёпа, иди к нам, рыжий! — Суворов поманил его рукой. — Будем старой гвардией против всей этой молодёжи. Проигравшие кукарекают под бортом, пока носы не посинеют. Идёт?

Коробка взорвалась радостным гулом. Напряжение, которое только что висело в воздухе из-за прошедшего разговора, на мгновение отступило, вытесненное азартом и желанием размяться.

— Давай, Стёпа, не кисни! — Володя хлопнул парня по плечу, не замечая, как тот вздрогнул. — Мяч в ноги и погнали. Покажем им, как в футбол на снегу играют!

Адидас выбежал в центр, его сапоги гулко застучали по притоптанному снегу. Он носился по коробке с такой энергией, будто пытался вытрясти из себя весь этот афганский холод и тоску. Он смеялся, раздавал пасы, подначивал соперников. Со стороны казалось, что вернулся тот самый прежний Вовка Адидас — душа компании, которому море по колено, а мороз нипочём.

После игры Вова стал узнавать, как дела внутри конторы. Некоторые были недовольны Кащеем: мол, он постоянно чем-то запрягает — сидит, ничего не делает, только бухает. «Шаг вправо, шаг влево — расстрел». Адидас, конечно, принял к сведению и слово дал, что постарается решить эту проблему. Но в голове у него всё равно было другое: Вика — та самая рыжая девчонка с взрывным характером.

Позже он всё-таки зашёл в качалку, чтобы поздороваться со своими. Там и с Кащеем пересекся — после встречи с ним остались неприятные ощущения. Скатился мужик совсем, только и делает, что шары свои заливает.  А ещё там же Володя получил по морде, пока участвовал в спарринге.

Уже вечером Вовка, всё так же в армейской форме, с букетом гвоздик и тортом «Птичье молоко», шёл к подруге детства. Суворов поднялся на четвёртый этаж, стараясь не задевать коробкой с тортом обшарпанные стены. Скула после боя неприятно ныла, напоминая о том, что Казань встретила его не только объятиями, но и кулаками. Он поправил фуражку, пригладил бушлат и уже протянул руку к звонку, как снизу донёсся тяжёлый, уверенный шаг и знакомый, хриплый кашель, который ни с чем нельзя было перепутать.

Кащей поднимался размеренно, не спеша, но крепко держась на ногах. В одной руке он держал букет бордовых роз, дорогих и свежих, купленных где-то из-под полы за большие деньги. Увидев у двери фигуру в форме, он остановился на полпути и криво, но холодно усмехнулся.

— О, Адидасина. А чё это ты здесь трёшься? — Кащей поднялся на площадку. От него тянуло запахом табака и чем-то хмельным, наверняка пивом.

— Так я к подруге своей, — Владимир опустил взгляд на роскошный веник в руках Анатолия, чувствуя, как его собственные скромные гвоздики кажутся нелепыми. — А ты чё тут?

— Так у меня тут дама моего сердца живет, — мужчина указал пальцем на дверь квартиры Вики, и в этом жесте было столько показательной наглости, что у Вовы перехватило дыхание.

Повисло тяжелое молчание. Слова старшего прозвучали как приговор. «Дама сердца» — это совсем другой статус, другое заявление.

— А я не понял, ты чего это, клинья к моей девчонке подбиваешь? — Вова, наконец, нашёл голос, но в нём сквозило недоверие, граничащее с отчаянием. Он отказывался верить. Он хотел, чтобы это была шутка, наглая ложь.

— Это к какой такой? — Кащей усмехнулся, начиная косить под дурачка. Сделав шаг вперед, он перегородил Адидасу проход к двери.

— К Вике, рыженькая такая, — Вова начал накаляться, словно масло в сковородке.

— Рыженькая, говоришь... Ну да, есть тут одна такая. Красивая, с характером. А ты, Адидас, знаком с ней что ль?

— С детства, почти с пелёнок, — бормочет Вова, сжимая свои несчастные гвоздички. Голос у него дрожит, но он делает вид, что контролирует себя.

— А чё ты мне тогда предъявляешь, а? На ней написано что ли? Нет. Да и фуфло ты загоняешь. Не было у неё никого, кроме меня, — Кащей театрально оглядел скромные три цветочка в руке Адидаса и плюнул в сторону перил. — А то, что вы там в детстве под ручку ходили, так это херня, Вова.

— Не лезь к ней, не для тебя она, — резко выпаливает Володя, и в его словах нет уже только обиды — там слышится защита.

— А для кого? Для тебя что ль? — Кащей наклонился вперёд, и его голос стал тише, от этого ещё более раздражающим.

Суворов показательно улыбнулся, пытаясь не выдавать своих истинных чувств. Если Кащей увидит, что Вова бесится — это равно проигрышу. Но внутри всё горело.

— Так что заруби себе на носу, братец, — Костенко демонстративно постучал по своему лбу, словно запечатывая истину. — Со мной Викуля ходит.

Вова не сдержался. Этот жест, это бредовое, собственническое «со мной Викуля ходит» было последней каплей. Он резко поставил торт на ступеньку, рядом с ним бросил букет, который так и не был вручен.

— Это мы ещё посмотрим! — с громким топотом Адидас, не оглядываясь, спускался вниз по лестнице, и каждый его шаг эхом отдавался в подъезде.

— Обязательно! — крикнул ему Кащей вслед, чувствуя победу в этом маленьком соревновании за женское внимание и превосходство.

Толя нажал на звонок, как только внизу хлопнула тяжёлая подъездная дверь. Через несколько секунд дверь приоткрылась — на пороге Вика, с полотенцем на плече и мокрыми волосами.

— Ну привет, Красота, — Толя нахально шагнул в квартиру, будто вошёл к себе.

— Привет... А ты чего тут? — спросила Вика, оглядывая лестничную клетку.

— А я чё, не могу зайти тебя проведать? Вот, — мужчина протянул цветы Виктории.

Приняв цветы, она вдохнула их чудесный аромат.

— А это что? — спросила девушка, кивая на коробку с тортом и на поминальные гвоздики, что одиноко лежали на лестнице.

— А я-то откуда знаю? Ты давай лучше чайник поставь, а то замёрз, как пёс уличный, — заговорив ей зубы, Костенко закрыл за собой дверь.