Наследие Стали

Говард шёл вторые сутки.

Тело двигалось ровно, как механизм, не зная усталости. Ноги сами переставляли шаг, лёгкие дышали ровно, хотя вокруг была только серая зона, пыль и редкие остовы машин. Он не чувствовал голода. Вообще. Желудок молчал, будто его отключили. Только лёгкое тепло под рёбрами напоминало о том, что внутри теперь живёт нечто чужое — тот самый ген, который передал ему мёртвый учёный.

Говард остановился, прислушался к себе.

Рука, разбитая в кровь в той лаборатории, была целой. Ни шрама, ни боли. Даже память о боли исчезла, осталось только знание: было больно, теперь нет.

Он посмотрел на небо. Серое, низкое, без намёка на солнце. Где-то там, за горизонтом, ждал Саймон.

Говард двинулся дальше.

Через час впереди показалось здание. Невысокое, приземистое, из красного кирпича, с вывеской, наполовину сорванной. Остатки букв: «ПОЛИЦ...» Дальше — провал.

Полицейский участок.

Говард замедлил шаг. Внутри шевельнулось что-то похожее на предчувствие. Не страх — скорее настороженность.

Он подошёл к двери. Она была приоткрыта.

---

Последний шериф

Внутри пахло деревом, пылью и старой кожей. Приёмная, стол, пара стульев, на стене — портрет в рамке, выцветший до неузнаваемости. Тишина.

Говард шагнул внутрь, держа руку на рукояти «Тишины».

— Заходи, не стесняйся.

Голос раздался из глубины. Спокойный, даже добродушный. Из-за угла вышел человек.

Высокий, сухощавый, в форме шерифа старого образца — звёзда на груди, кобура на поясе, широкополая шляпа, надвинутая на глаза. Лицо обветренное, с глубокими морщинами, но глаза молодые, живые. В них не было ни злобы, ни страха. Только усталое примирение.

Он снял шляпу, повесил на вешалку.

— Ждал тебя, — сказал он просто. — Садись.

Говард не сел.

— Ты знаешь, кто я?

— Знаю, — шериф кивнул. — Ты тот, кто идёт за Саймоном. Я его пешка. Последняя на этом пути.

Он вытащил из кобуры револьвер — старый, но ухоженный, с потёртой рукоятью. И, не глядя, бросил его Говарду.

Револьвер описал дугу и глухо стукнулся о стол, остановившись в сантиметре от руки Говарда.

— Что это значит? — Говард не прикасался к оружию.

Шериф усмехнулся. В усмешке не было насмешки — только грусть.

— Я не хочу с тобой воевать, парень. Честно. Я своё отвоевал, отслужил, отжил. Хорошего было много, плохого — не меньше. Теперь мне терять нечего. Но я должен дать тебе шанс.

Он сел на стул, закинул ногу на ногу.

— Дуэль. По-нашему, по-старому. Ты и я. Один выстрел. Ты убьёшь меня — я скажу тебе то, что знаю. То, что тебе нужно. Если я убью тебя — значит, так тому и быть. Справедливо?

Говард смотрел на него, пытаясь понять, что за игру ведёт этот человек. Но в глазах шерифа не было лжи. Только усталость и какая-то странная, светлая печаль.

— Почему ты просто не отдашь мне то, что знаешь?

— Потому что так надо, — шериф пожал плечами. — Я служил закону. Закон — это порядок. Даже здесь, даже сейчас. Ты пришёл за правдой — получи её через испытание. Так честно.

Он помолчал, потом добавил:

— Но предупрежу сразу. У меня есть… особенность. Я не хочу, чтобы ты считал, что я жульничаю.

Говард напрягся.

— Какая особенность?

— Я высасываю эмоции, — просто сказал шериф. — Не специально. Это дар. Или проклятие. Когда я смотрю на человека, у того постепенно пропадают все чувства. Кроме страха. Страх остаётся. Он становится единственным, что человек чувствует. Это не больно, не страшно… просто пусто. И страшно.

Он развёл руками.

— Я не могу это контролировать. Поэтому если мы будем смотреть друг другу в глаза во время дуэли — ты начнёшь пустеть. И к моменту выстрела останется только страх. Рука дрогнет. Выстрел уйдёт в молоко.

Говард молчал, переваривая.

— Ты мог не говорить, — наконец сказал он.

— Мог, — кивнул шериф. — Но я не хочу побеждать обманом. Я хочу честного боя. Пусть даже у меня есть… преимущество. Ты знаешь о нём — значит, можешь что-то придумать.

Он встал, подошёл к стене, снял с гвоздя второй револьвер — точную копию того, что лежал на столе.

— Становись напротив. Будем считать до трёх. На три — стреляем. Идёт?

Говард взял револьвер со стола. Вес привычный, удобный. Он взвесил его в руке, проверяя баланс.

— Идёт.

---

Дуэль на три счёта

Они встали друг напротив друга. Расстояние — метров десять, как в старых вестернах. Пыльный свет из разбитого окна падал на пол косыми полосами. Тишина давила на уши.

Шериф смотрел прямо в глаза Говарду. Его взгляд был спокойным, даже ласковым. И в этом спокойствии таилась ловушка.

Говард почувствовал это сразу.

Тепло, которое он носил в груди после того, как впитал ген, начало… таять. Не уходить, но становиться приглушённым. Вместе с ним уходила злость, решимость, даже усталость. Всё, что делало его человеком, постепенно стиралось, оставляя после себя голый каркас.

— Раз, — сказал шериф.

Голос его звучал откуда-то издалека. Говард сжал рукоять револьвера, но пальцы будто онемели.

— Два.

Страх поднялся откуда-то из живота. Липкий, холодный, всепоглощающий. Он заполнил пустоту, оставленную ушедшими эмоциями. Говард вдруг отчётливо понял: я могу умереть. Прямо сейчас. И это будет конец. Ни мести, ни правды, ничего.

— Три!

Выстрел грохнул, как удар грома.

Говард нажал на спуск, но рука дрогнула. Пуля ушла в сторону, выбив щепку из дверного косяка.

В ту же секунду пуля шерифа ударила его в грудь.

Говард отшатнулся, ударился спиной о стену и сполз на пол. Боль вспыхнула и погасла, как спичка на ветру. Он посмотрел вниз — на рубашке расплывалось тёмное пятно, но рана… рана уже закрывалась. Ткань срасталась на глазах, выталкивая пулю наружу. Та со звоном упала на пол.

Говард поднял глаза.

Шериф стоял, опустив револьвер, и смотрел на него с неподдельным удивлением.

— Ты… — начал он.

Говард не дал ему договорить.

Он выбросил револьвер — просто швырнул его в сторону, с металлическим лязгом ударившийся об пол. Шериф рефлекторно проводил его взглядом. На секунду его глаза оторвались от лица Говарда.

Этой секунды хватило.

Чувства вернулись лавиной. Злость, горечь, решимость — всё разом, обжигающе, живительно. Говард глубоко вдохнул, выхватывая из-за спины винтовку.

Шериф перевёл взгляд обратно, но было поздно.

Выстрел прозвучал сухо, без эха.

Пуля вошла точно в сердце.

Шериф покачнулся. Его лицо не исказилось болью — только удивлением, быстро сменяющимся пониманием. Он опустил револьвер, сделал шаг назад, потом ещё один, пока не упёрся спиной в стену.

— Хорошо… — прохрипел он, сползая вниз. — Честно… ты победил.

Говард подошёл к нему, опустился на корточки. В глазах шерифа уже закипала смертная мгла, но он ещё держался.

— Ты обещал, — тихо сказал Говард.

— Помню, — губы шерифа тронула слабая улыбка. Дрожащей рукой он полез за пазуху и вытащил небольшой предмет.

Медальон.

Старый, потёртый серебряный медальон на цепочке. Говард узнал его сразу — тот самый, из архивов, из рассказов, из той проклятой истории 1847 года. Тот, что был на дуэли.

— Внутри… — прошептал шериф, — антидот. От вакцины усиления. Саймон… он силён не только даром. Он усилен. Этой дрянью, что они в себе носят. Без неё он… слабее.

Говард взял медальон. Он был тёплым от тела шерифа.

— Откуда он у тебя?

— Саймон отдал… на хранение. Сказал, если придёт достойный… отдать. — Шериф кашлянул, изо рта потекла кровь. — Он знал, что я проиграю. Знал и послал меня… как последнюю преграду. Но он не знал… что я отдам тебе это.

Его глаза начали стекленеть.

— Теперь у тебя есть шанс… разнести ему рожу… по-настоящему…

Голос оборвался. Шериф замер, и его лицо стало спокойным, как у спящего.

Он поднялся. Посмотрел на мёртвого шерифа, на револьвер, валяющийся на полу, на пыльный свет из окна.

— Спасибо, — тихо сказал он.

И вышел наружу.

Впереди была дорога. И в конце его ждет он — Саймон.

Теперь у Говарда было всё, чтобы встретить его.