Глава 19. Вторая смерть Макса
Говард замер.
Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Потом забилось где-то в горле, бешено, неудержимо, заглушая все звуки.
В центре комнаты, приваленный спиной к стене, опутанный белыми, костяными путами, стоял Макс.
Его голова была опущена, руки прижаты к телу, ноги стянуты у щиколоток. Костяные шипы впивались в его плоть, удерживая вертикально. Он не двигался. Не дышал.
Но он был здесь.
— Не может быть, — прошептал Говард.
— Может, — раздался голос учёного из-за спины. — Я же говорил — я умею заставлять жить мёртвых. Твой друг был ценным экземпляром. Сильный, выносливый, с мощной нервной системой. Я не мог позволить ему просто сгнить в земле.
— Ты... — Говард обернулся, сжимая клинок. Лицо его было белым, как мел.
— Что? — учёный улыбнулся. — Спасибо сказать не хочешь? Я вернул тебе друга.
Он щёлкнул пальцами.
Макс дёрнулся.
Его голова медленно поднялась. Глаза открылись — пустые, белые, без зрачков. Костяные путы опали, и он шагнул вперёд, тяжело, неуклюже, как тот мёртвый солдат минуту назад.
— Макс... — голос Говарда сорвался. — Макс, это я. Остановись.
Мёртвый не слышал.
Он шёл на Говарда, и в его пустых глазах не было ничего — ни узнавания, ни злобы, ни боли. Только пустота.
Учёный за его спиной покачнулся и начал оседать — контроль над телом требовал сил, и он отключался, передавая управление своей марионетке.
— Прощай, Сильвер, — прошептал он, падая на колени. — Насладись встречей.
Говард не слышал его.
Он смотрел на Макса. На человека, который вернул ему первый осколок памяти. На того, кто рассказывал о проигранных носках и плохом пении под душем. На того, кто стоял с ним плечом к плечу на той площади, когда всё пошло прахом.
И теперь этот человек шёл его убивать.
— Я не могу, — прошептал Говард, отступая. — Макс, я не могу...
Мёртвый занёс кулак.
Удар пришёлся в челюсть — тяжёлый, сокрушительный, от которого у Говарда потемнело в глазах. Он отлетел назад, врезался спиной в корпус аппарата МРТ и сполз на пол.
Макс надвигался. Его лицо было спокойным — спокойствием могилы.
— Прости, — выдохнул Говард, вскидывая винтовку.
Он выстрелил не в Макса — в учёного, который всё ещё сидел на полу, приходя в себя. Пули ударили в костяную броню, уже успевшую вырасти вокруг его тела. Бесполезно.
Макс подошёл вплотную. Схватил Говарда за грудки и швырнул прямо в открытую дверцу аппарата МРТ.
Говард провалился внутрь, больно ударившись спиной о холодный пластик. Голова загудела, перед глазами поплыли круги. Он попытался выбраться, но Макс уже нажимал кнопку запуска.
Аппарат взвыл, загудел, оживая. Магнитное поле включилось, и Говарда начало затягивать внутрь, в чрево машины. Неведомая сила тянула его, сжимала, прижимала к стенкам.
Он успел.
В последний миг, когда руки уже скользили по гладкому пластику, он выхватил клинок и с размаху всадил его в панель управления.
Искры, треск, запах горелой проводки. Аппарат взвыл, задергался — и взорвался.
Взрыв был не сильным, но плотным. Ударная волна швырнула Говарда в стену, Макса — на пол. Воздух наполнился пылью, газом, осколками пластика.
Говард лежал, не в силах пошевелиться. В ушах звенело. Кровь заливала глаза. Он с трудом повернул голову.
В двух метрах от него, в луже собственной крови, лежал Макс.
Он смотрел на Говарда.
Не пустыми, мёртвыми глазами. Живыми. Человеческими. В них была боль. И узнавание.
— Говард... — прошептал он. Голос был хриплым, сорванным, но это был его голос. — Брат...
Говард рванулся к нему, забыв о боли, о ранах, о том, что сам еле дышит. Он упал на колени рядом, схватил руку Макса — холодную, влажную, но живую.
— Я здесь, — сказал он, и голос его дрожал. — Я здесь, Макс. Я рядом.
Макс улыбнулся. Кровь текла из его рта, заливала подбородок.
— Ты... нашёл меня... — прошептал он. — Я знал... ты найдёшь...
— Не говори ничего, — Говард сжимал его руку, чувствуя, как пульс становится слабее, как уходит тепло. — Я вытащу тебя. Слышишь? Я вытащу.
— Поздно... — Макс кашлянул, и вместе с кровью из его горла вырвался хрип. — Я уже... умер тогда. Это просто... тень.
Его глаза начали стекленеть.
— Спасибо... за всё. За носки... — уголки его губ дрогнули в слабой, предсмертной улыбке. — Жаль... что так и не спел...
Рука в руке Говарда обмякла.
Тело Макса начало распадаться.
Прямо на глазах. Так же, как тот солдат. Кожа темнела, съёживалась, сползала. Мышцы превращались в студень. Кости крошились, превращаясь в труху.
Через минуту от Макса осталось только мокрое пятно на бетоне и горстка белой пыли.
Говард сидел на коленях, глядя на это. Внутри него не было ничего. Пустота, которую он носил под рёбрами все эти месяцы, вдруг расширилась, заполнила всё тело, вытеснила воздух из лёгких, остановила сердце.
Макс ушёл. Во второй раз. Навсегда.
Говард медленно поднялся.
Он повернулся к учёному.
Тот сидел у стены, обессиленный, без костяной брони, тяжело дыша. Его глаза расширились, когда он увидел лицо Говарда.
— Не надо... — прошептал он. — Я могу объяснить... Это наука... Это просто наука...
Говард не слышал.
Он шагнул вперёд.
Первый удар кулаком сломал учёному нос.
Второй — выбил зубы.
Третий — опрокинул на пол.
Говард бил снова и снова, не считая, не чувствуя боли в разбитых костяшках. Он бил за Макса. За ту улыбку. За те носки. За тот смех в прокуренной казарме. За всё, что отняли.
Учёный пытался закрыться, призвать кости, но силы оставили его. Костяные наросты вырастали кривыми, слабыми и тут же ломались под ударами.
Говард схватил его за грудки и швырнул в стену — прямо на торчащие из неё острые обломки костяных шипов, оставшихся от прошлых экспериментов.
Учёный взвыл, пронзённый насквозь. Кровь хлынула изо рта, залила халат.
Говард подошёл вплотную. Вскинул винтовку, целясь прямо в лоб.
— Прощай, — сказал он.
Но учёный, умирая, успел сделать последнее движение.
Из его руки вырвался тонкий, как игла, костяной шип — и вонзился Говарду в грудь, прямо в сердце.
Говард замер.
Боль была чудовищной — острой, жгучей, разрывающей. Он чувствовал, как шип проникает внутрь, как раздвигает ткани, как касается самого главного...
И остановился.
Учёный дёрнулся в последний раз и затих. Его глаза остекленели, рука безжизненно упала.
Но шип остался.
В груди Говарда.
Он стоял, не в силах пошевелиться, чувствуя, как чужеродная плоть пульсирует внутри него. А потом произошло нечто странное.
Шип начал таять.
Он растворялся, впитывался в кровь, растекался по телу. Вместе с ним пришло тепло — странное, чужое, но не враждебное. Оно заполняло пустоту, латало раны, ускоряло сердцебиение.
Говард посмотрел на свою руку — ту, которой он бил учёного. Костяшки, разбитые в кровь минуту назад, затягивались на глазах. Кожа розовела, срасталась, становилась целой.
Он понял.
— Ген... — прошептал он. — Тот самый...
Он посмотрел на мёртвого учёного, распятого на собственных костяных шипах.
Этот человек хотел убить его. А вместо этого передал ему своё оружие. Свою силу.
Говард стоял посреди разрушенной лаборатории, над останками друга, над трупом врага, и чувствовал, как внутри него прорастает нечто новое.
Не ненависть.
Не пустота.
Сила.
Теперь он мог заживать сам. Теперь он мог идти дальше.
Он посмотрел в темноту коридора, туда, где, по словам учёного, не было Саймона.
— Я иду за тобой, — тихо сказал он. — И теперь у меня есть чем тебя встретить.