Всякий случай

В одном приморском городишке - не слишком глухом, но счастливо обойдённом войнами и передрягами, так что школяры и слыхом не слыхивали о нём на лекциях по истории, - в городишке с галечными отмелями, где грелись толстые, гладкие сивучи, а тритоны тёрли хвосты песком и скребли пемзой, избавляясь от ракушек-прилипал и скользких водорослей, и подмигивали проходившим мимо девицам, жила-была дочка гончара. Наверное, от местной охряно-красной глины, которая, как ни мети, разлеталась из мастерской по всему дому, она и получилась такой рыжеватой: веснушки не только перемигивались у неё на щеках, но и накидкой укрыли плечи, песчаной струйкой вились между лопаток, а по рукам сбегали до самых пальцев, сливаясь с глиной, забившейся в лунки ногтей, выцветившей линии ладоней, там и сям плохо смытой и так и застывшей тёплыми сполохами. Так что вся она была пятнистой, как тень акации в знойный день, и такой же вдобавок была подвижной и смешливой. Глаза у неё были, как две облизанные карамельки, и озорно сверкали, а вот волосы, светлые, курчавые и мягкие, как пух, расти совершенно не желали и не собирались даже в самую тощую косичку, так что девочке то и дело приходилось сдувать прядки с глаз, склонившись над гончарным кругом. Звали её Лизой, и имя она своё то любила, то не любила и частенько произносила так и эдак на все лады. Потом решила: как ни старайся, всё выходит коротеньким и несерьезным. Удача, да и только!

Отец её, несмотря на годы, сохранил юношескую ладность, а обаяния только прибавил, и дабы не смущать покупательниц, а заодно повеселить жену, отрастил самые настоящие моржовые усы. Весь день в мастерской он попыхивал смородиновыми самокрутками, а ещё наотрез отказывался ставить на кувшины и горшки своё имя и вместо этого аккуратно отпечатывал на донце большой палец: попадется вам такой горшок - знайте, сделал его Карл Корин, и он не подведёт вас ни в сонное тёмное зимнее утро, ни в последние полчаса весёлой суеты перед приходом гостей, а буде даже выроните его из рук - только гулко протяжно звякнет-вздохнет, покрутится на месте да и встанет как ни в чём не бывало. Лиза мечтала страстно перенять его мастерство, да учителем он, скажем прямо, был никчёмным, работал скорее сердцем, чем головой, и давал прекрасные, но бессмысленные советы, навроде: "Почувствуй, эта глина под твоими пальцами как маленький притихший крольчонок", или "Сглаживай углы, красота вазы так же прекрасна и неуловима, как тень нимфы, промелькнувшей в лесном сумраке" - после эдакой фразы он обычно поспешно замолкал, и под роскошными усами расползался густой румянец.

Неудивительно, что все его вазы вмещали целую охапку цветов и смахивали скорей на молочные крынки. Его возлюбленная - Лизина мама - и была самой настоящей нимфой, которую в незапамятные времена, лет ещё двадцать назад, Карл перенёс к себе домой вместе с её деревцем. Грушка-дичок помаленьку превратилась в основательное, плотно сбитое деревце, чьи ветви по осени гнулись до самой земли под тяжестью сладких краснобоких плодов - ох, хорош с ними был и пирог, и наливка! - а мама Лизы и в помине утратила зеленоватую бледность, прониклась таинством сахара, муки, скалки и хорошо растопленной печки и, к восторгу мужа, изрядно округлела, так что все, кому теперь пересказывали эту историю, неверяще хмыкали. Нимфа? Да побойтесь богов! - посмеивались они и качали головой. Теперь красавица Груша любила юбки с оборочками и славилась не диковинным происхождением, а двумя вполне мирскими талантами: во первых, пела рыбацкие песни лучше даже самих рыбацких жён и дочек, с детства пропахших тиной и йодом и, как ни мойся, украшенных ожерельями серебристой чешуи. Во-вторых, Лизина мама была страхом и гордостью городского рынка. В жарком споре она постукивала крабом о прилавок, уворачиваясь от щёлкающих клешней, нежно, но уверенно, что музыкант по клавесину, пробегалась пальцами по хлебам, проверяя на нежность и пышность, спасала из коробов со смородиной паучков и гусениц, походя раскусывая угольные бусинки ягод, и по запаху сыра выговаривала пастуху: что ж ты, братец, поленился, не отвёл козочек на дальнее, тучное, такое душистое по весне пастбище!

Своими волосами, похожими на пивную пену, да и тихим упрямством, Лиза никак не походила на маму. С детства она просиживала дни напролёт под боком у отца и, мусоля ватрушку или пухлую изюмную булочку, заворожено глядела, как вертится гончарный круг, как глина пляшет, вытягивается высоким веретеном и вновь опадает, съёживается в маленький влажный комок. На остатке третьей самокрутки отец ловко превращал глиняную змейку в затейливую витую ручку или два толстеньких, ухватистых выступа по бокам горшка и как раз успевал перехватить и потушить окурок, прежде чем тот подпалит ему усы. Как только Лиза подросла достаточно, чтобы разогнать тяжеленный круг, она стала подражать отцу, и не сразу, но глина поддалась. Сытые горшки-толстяки для жаркого, маленькие крыночки, толстостенные кувшины, в которых компот оставался прохладным даже в самый летний полдень, удавались ей на славу. И только у больших плоских блюд бортики шли волнами, будто широкие юбки у танцовщиц-кокеток, дрожали и никак не хотели слушаться Лизиных пальчиков.

В прошлом году, пока отец не видел, она схулиганила и покрыла влажную ещё глину рисунками: цепочками птичьих следов, лапками кленовых листьев, цветочной вязью. Ох и попало же ей тогда от спокойного обычно родителя! Но что делать, покупатели поворчали-поворчали да и разобрали порченую посуду...а через пару дней потянулись к Карлу со смущенными улыбками: хотим, дескать, ещё. В вазах, испещрённых ромашками и колокольчиками, букет полевых цветов будто сиял изнутри, а от его аромата самая распоследняя ворчливая старушенция начинала вдруг глядеть на мужа с нежностью, напевать, суетясь у печи, и раздавать ириски ребятне. В вазах с кленовыми листьями морщинистая шкурка залежалых прошлогодних яблок разглаживалась и аппетитно лоснилась, а в глубокие плошки с лупоглазыми рыбами детишки натащили мелких рачков, щучьих мальков и пескариков из речушки, а кто посмелее - здоровенных и сильных личинок стрекоз. Подкармливали водомерками, комарами, хлебными крошками, а поутру радостно вопили, что питомцы не плавают кверху брюхом, как раньше бывало, а растут и нагуливают жирок. Дядька Микаэль с Третьей улицы, вечно горящий грандиозными и невыполнимыми идеями, слёзно просил было горшечника о расписном горшке размером с изрядный пруд - разводить карасей. Только узнав, что за печка понадобится для обжигания такой махины, он и сник.

Что ж, отец, потупив глаза, извинился перед Лизой, но чудо-горшков она больше не делала - обида хоть прошла, а горечь осталась. То ли дело, когда появится у неё своя мастерская, хоть и самая маленькая, где два человека не развернутся. Тогда и дело пойдёт!.. Так что брала она загодя уроки у хозяина гостиницы, почтенного человека, собственноручно изобразившего на вывеске гордого порося, а над камином – Прях, четырёх круглолицых, улыбчивых девиц. Одна чесала лён, другая пряла нить, которая в руках третьей становилась огненно-красной, а последняя ткала невиданные узоры, и волшебная ткань эта, говорили их благосклонные улыбки, вот-вот будет наброшена на плечи баловня жизни. Девицы сулили радостную и сытную судьбу, и купцы охотно расставались с деньгами, лишь бы спать под таким благодатным кровом. Уж сколько бранился жрец, укорял трактирщика за непочтительность и даже пытался выкупить рисунок, а, отбив поклон в храме, испросить удачи всё равно шли сюда, в шумное, чадное, пропахшее стряпнёй и отнюдь не святое место.

На изображение людей Лиза и не замахивалась, зато часто выводила на песке фигурки поджарого леопарда, грозового гостя-альбатроса, да ещё единорога: толпы этих диковатых зверей бродили по округе, а толку с них было чуть - скорей издохнут с тоски, чем приручатся, только что рожь пожуют и к капусте на огороде проберутся. Во всяком деле требуется сноровка, справедливо решила Лиза, а уж ей она особенно пригодится: горшок в пять обхватов, конечно, не сделаешь, но самый завалящий пруд можно выложить плиткой, и через какие-то несколько лет дядя Михаэль, если не успеет распроститься со своей трижды заложенной-перезаложенной землёй, станет выращивать карасей. Главное, твёрдо решила Лиза, памятуя прошлое, - папе об этом ни слова.

Этим утром Лиза встала рано, покрутилась на кухне, выпросив у мамы пирожок с вишнёвым вареньем да кружку топлёного молока, отделалась смутным обещанием поесть как следует попозже, вышла на крыльцо и, ёжась и почёсывая одну ногу в толстом шерстяном носке другой, рассматривала расцветший за одну ночь цикорий, голубой дымкой окутавший обочины, овражки, а кое-где и подзапущенные сады. На улицы подтягивались люди, спеша на воскресную ярмарку. Лиза восторженно уставилась на навьюченных осликов смуглого купца: белые, тонконогие, длинноухие, они совсем не походили на местных кудлатых собратьев. Мелькнули пёстрые платья танцовщиц: эти благоразумно спрячутся в полутьме шатров и выйдут только в сумерки, когда обтрёпанные и пообносившиеся наряды чудесным образом покажутся охапкой морской пены, в которой запуталась радуга. Прохромал старичок с целым ведром недовольных раков, что чуть не вываливались через край. Мелькали то усы, то клешни, - потянуло тиной. Совсем скоро станет достаточно тепло, чтоб купаться, и Лиза вдоволь навизжится от восторга, прыгая с обрыва в речку, брызгаясь и пытаясь поймать любопытных мальков пальцами ног. Она так замечталась, что вздрогнула, когда мать похлопала её по плечу:

- Эй, Перепёлочка, пойдёшь со мной? Лето на носу, так небось уж привезли первые кружевные зонтики!

О, в глазах Груши уже скакали задорные зеленоватые искорки! И зонтики тонкой вязи, и рябиновый мёд, и Пыльцу Юга, от которой капустные кочаны чуть не лопаются от зрелости, а молочная кукуруза прямо тает во рту. И поднабравшая с зимы жирка рыба, и голубика, да мало ли что ещё. Но идти с мамой - возвращаться уже в сумерках, а то и позже, если её попросят спеть, удивить гостей городка. "Проберусь как-нибудь сама" - подумала Лиза и покачала головой.

- Ну хоть найди меня в полдень, отнесёшь корзинку домой, постараюсь всё самое тяжёлое да хрупкое к этому времени прикупить?

- Это можно, - улыбнулась Лиза и представила, что ей предстоит нести домой: благоухающую лесную землянику и столь же свежие и алые кораллы, которыми мама разошьёт своё платье к Самой Короткой Ночи, деревянные башмаки на слякотную погоду, крынку редкого, жирного овечьего молока, до которого так охоч отец, ободки на волосы, маленькую медную сковородку, которой суждено стать поводом бесконечных споров - как же так, и это в доме-то у гончара?! что ж мы скажем людям, не можем обойтись своими горшками?! - вяленых лещиков, костяную свистульку со связки флегматичного северянина, которого Лиза заприметила в толпе. Да может, солнышко-леденец, и тут уж нужно поспешить, а то как опоздает, мама обидится, спрячет его - жди, пока не заслужишь похвалы!

...К этому всему в корзинке оказались нежные душистые примулы, огородные детишки-цуккини, комочек масла - быть ему перетопленным, - и, к восторгу Лизы, коробка пищащих, скребущихся, нежно-шоколадных цыплят. Перехватив птах покрепче и не особо заботясь о примулах, Лиза поспешила домой задворками и пустырями, пробираясь бочком между домами, запыхавшись, выскочила на свою улицу и...чуть не сбила с ног худенькую фигурку в плаще. Та странно дёрнулась, отпрянула, но неловко поскользнулась и опустилась прямо в придорожную крапиву. Капюшон сполз, и показалось острое личико с жёлтыми глазами волчонка.

- Что ж ты вертишься, как рыбка на блесне! - фыркнула Лиза и тотчас же запнулась.

Из-под плаща торчали худенькие ноги в стоптанных башмаках и виднелась - Лиза могла бы поклясться - самая настоящая, хоть и обкромсанная по колено юбка. И это несмотря на волосы, не достающие до плеч, исцарапанное лицо, ниточку шрама на щеке и хмурый взгляд исподлобья! Девчонка, и какая странная! Откуда она тут? На ярмарку приехала? Акробаткой - помня её давешний, пусть и неудачно завершившийся пируэт? Попрошайкой? Воровкой? Лиза невольно вздрогнула всем телом, прижала к груди цыплят, и маленькая попрошайка одним движением подобралась и рванула в переулок - только та её и видела.

Лиза перевела дух. Потом, неожиданно для себя, оглядела своё кремовое платьице, ниточку деревянных чёткок на запястье и ракушку, висящую на шее. На мгновение она отчего-то позавидовала оборванке, но писк птенцов скоро отвлёк её.

Увидев Лизино приобретение, папа только весело хмыкнул, перекинул самокрутку из правого уголка губ в левый и пошёл опустошать сарайчик, скособочившийся за домом. Когда-то он замышлялся как летняя кухня, потом хозяева решили обойтись беседкой, но Пряхи отмерили Карлу с женой одну только дочурку, и просторного дома вполне хватало на троих, так что не пригодилась и она. Теперь ему предстояло стать курятником: как ни крути, а большая честь после долгих лет забвения.

Семейству Коринов предстояло расстаться - не без слёз и раздумий, а ну как ещё пригодится? – с кучей всяческого хлама. С досками, из которых Карл ещё до Лизиного рождения собрался построить лодку, да всё руки не доходили. С десятком переломанных черенков от лопат и грабель - вдруг придётся саженцы подвязывать? Только вот у нимфы в руках всякое растение тянулось ввысь и наливалось соком на глазах, и черенки только рассыхались в углу сараюшки. С истлевшей вконец конской упряжью, напоминанием о кобылке, почившей лет семь тому, и целой башней прохудившихся вёдер, вросших друг в друга и замохнатившихся ржавчиной настолько, что и не разнять. Только круглое травяное гнездо, эдакое лукошко, полное писклявых мышат, Карл тронуть не решился - пускай себе живут, а яйцо такой крошке ни в жизнь не украсть. Чуть соломы, крепкий насест, низенький заборчик кругом... Посмеиваясь, из остаток досок Карл выложил тоненький настил от новоиспечённого курятника и под окно - всё равно же дочка будет бегать чуть свет каждое утро проверять своих питомиц, так хоть не по траве босиком.

- Черёмуха, Крепышка, Звёздочка... – Лиза поникла. Даа, и стоило дуться на родителей за бестолковое имя, если сама ничего получше даже для курицы выдумать не можешь! – Ты, кругленькая, будешь Кубышкой, ты Перчинкой, а тебя, тихоня, назовём Пескариком.

Лиза так и просидела до обеда на кухонной лавке, вжавшись носом в коробку с птенцами и болтая босыми пятками.

Живые души! Нежные существа! Она щекотала их тщедушные спинки и даже не заметила, как мама вернулась домой постряпать немного перед вечерним разгулом - щепотка-другая сахара всегда поднимает настроение - и похвастаться отрезом кружева, сплетённого горными отшельницами, да ворохом свежих сплетен.

- Вайль-то, говорят, дочурку сюда сослал, - начала она, - да только поздновато спохватился, эта проказница уж у всей столицы на слуху! Бедняга, столько сделал, чтобы выбиться в люди, кто бы знал, что в детях аукнется Алисино своенравие!

- Ну, кровь не водица, - Карл задумался, покручивая ус, - а уж ведьмина-то тем более. Ужель обворожила малышка кого?

- Как сказать! - Засмеялась мама, - этой проказнице не до любви, ей романтику сражений подавай! Пробралась в Королевскую военную академию, притворившись мальчишкой. С удовольствием бегала там по брёвнам и получала тумаки, и никогда б беглянку не нашли, кабы придворный маг не наведался с проверкой. Представь, ну и забияка небось, если в академии даже не прочь были её оставить: эдакое рвение, говорят, всегда пригодится! Но Вайль - ты ж его знаешь! - взбеленился прямо, не дам тебе, сказал, род наш позорить, убирайся с глаз моих долой!

- Род! - Хохотнул Карл. - Высидел свой чин, как индюшка яйцо, вот тебе и вся родословная.

- Ты ещё худшего не слышал! - Миски так и звенели и цокали в хозяйкиных руках, а припрятанный в глубине печи благоуханный горшочек уворачивался от ухвата.

- Да неужели? - Улыбнулся ей муж. Мало что радовало его любимую так, как свежие новости, и он подыгрывал по мере сил.

- Напоследок наложил на девочку проклятие неуклюжести! Дескать, чтобы больше ничего не вздумала натворить. Алиса ей уже и травки всякие, и песенку, и чёрную жабу, и к старому пню в лунную ночь, а толку чуть! Работа столичного колдуна, говорит, оригинальный подход, передовая ворожба. А что толку, если внучка, несчастная, все чашки в доме уже перебила! И сама ходит мается, и к делу никакому не пристроишь. Ну и хмырь! Эх, - она перевела дух, - смеялась я в молодости над всякими неряшливыми бабкиными пришепетываниями да притирками, а зря - от этой новой сухой да ладной магии не по себе делается.

- Бедная девочка, закиснет тут теперь. Её ж большой мир зовёт и звать не перестанет, в столице чего только не насмотришься... - невпопад сказал Карл и махнул рукой. Его самого мир никогда не звал дальше околицы, и он был за это благодарен.

Лиза будто очнулась и подняла глаза от тарелки, полной дымящейся пшенной каши.

- Ой, это с ней я, наверное, столкнулась по пути домой! Худенькая такая, я сначала подумала - мальчик. Бедняга, свалилась прямо в крапиву, и вдвойне обидно, если не по своей вине-то! А как её зовут?

- Хм, это-то я и не узнала...- огорчилась Груша.

-Да ничего, - пришёл на помощь Карл, - скоро сама и выведаешь. Это ж почти что через дорогу! Нет худа без добра, будет тебе товарка по играм. А то смотрю, как ты, нахмурив маленькое личико, весь день сидишь и глину месишь, и не по себе становится.

Заросший старыми, уже жадными на урожай садами, протянувшийся лапой к лесу городской район, в котором стоял домик Лизиных родителей, населяли большей частью почтенные старички и старушки. Лет двадцать назад построили волнолом, всё ещё величественный, несмотря на укутавший его мох, редкую жёсткую траву и говорливых чаек, и жители Синего Порта думать забыли о суровых штормах и наводнениях. Город стал понемногу отползать от леса, следом - его обитатели, и Карл единственный из бойких и драчливых друзей своей юности остался жить в увитом зеленью родительском доме.

Лиза никогда не расстраивалась по этому поводу: округа была полна таинственных уголков, покосившихся калиток, разросшейся мальвы, хлопанья крыльев, рогатых жуков и сокровищ, она провела здесь четырнадцать счастливейших лет и ни разу не успела заскучать. К тому же это по дороге, протянувшейся мимо порога Коринов к сердцу страны и дальше, в неведомые, пахнувшие гвоздикой, снегом и пионами края, приходило в их городок всё самое интересное. Плохо одно: поблизости совсем не жило её сверстников. Конечно, частенько то там, то здесь ребята забегали к бабушкам на блины, или принести мелкой рыбки, запутавшейся в сетях, дедову коту. Или попросить десяток особенных яиц, огромных, с двумя сияющими желтками в каждом, какие может снести только почтенная пожилая курица, чья хозяйка лелеет её, не задумываясь о прибыли, – у более рачительной и менее мудрой наседка давно уж отправилась бы в суп. Лиза любила этих ребят: приоткрывать с ними тайны соседних дворов, сидеть на тёплой ветке старой груши, спорить о небылицах, принесённых моряками из путешествий, - но беда в том, что у каждого из них там, на сияющих улочках приморского района, был Лучший друг! Она же могла только мечтать о таком. А теперь у неё есть соседка! Лизино сердце заколотилось было, но потом она вспомнила девочкин взгляд и понурилась.

-Нет, пап, - пробурчала Лиза, - ну кто захочет, чтоб его видели под таким проклятьем? Ей, наверно, вдвойне обидно, вся премудрость академии пошла насмарку. А тут какая-то дурная девица выпадает на неё из проулка с коробкой цыплят, да ещё и обзывает, а потом предлагает дружить! Ну кто бы согласился?

Карл только посмеялся, фырча в усы.

- Ну, в былые времена у нас, мальчишек, самая крепкая дружба завязывалась после фонарей под глазами и разбитых носов! Так что как знать...

Тут Лизе стало не до таинственной девочки, потому как Груша начала поторапливать своё семейство, нетерпеливо стучать крышками сундуков, вытаскивая праздничные одежды. Дом наполнился терпким, горьким полынным запахом и сладким - сушёной мяты, и все трое разошлись приводить себя в порядок. Но не успела Лиза завязать любимый вышитый пояс и расправить мягкую бахрому его кисточек, как ставень вдруг с грохотом стукнулся в окно. Бедняжка, оглушённая, аж вжала в голову плечи, а когда подбежала к окну - увидела враз посеревшее небо, которым властвовал восточный, морской ветер, чуть не до земли сгибающий молодые деревца и гоняющий стаи оторванных листьев над лесом. Бросив взгляд на новоиспечённый курятник, она только вздохнула от облегчения, что так и не успела перенести своих питомиц в новый дом. Пожалуй, угол под кухонной лавкой, у тёплого бока печки, станет им сегодня куда лучшим убежищем. Она ещё немного полюбовалась на удивительный, лиловый предгрозовой мир, освободившийся в этот час от власти человека и чуждый ему, прекрасный и грозный, но потом здравый смысл взял верх, и девочка тщательно закрыла ставни на крючки и засов - как раз к тому времени, как в дверь постучалась мама.

Все вместе они поднялись на чердак, откуда из маленького оконца можно было наблюдать за площадью: крошечные человеческие фигурки суетились, сгибаясь под порывами ветра, снимали и стаскивали под навес конюшни, что у таверны, полосатые шатры, уносили вертела с поросятами, которым так и не довелось покрыться хрустящей корочкой. А незнакомый мужчина в пышных шароварах и с такой длинной бородой, что даже с чердака Коринов было видно, как она развевается, гонялся по всей площади за огромным пёстрым попугаем. Несмотря на всё разочарование из-за сорванного гуляния, мать, отец и дочка разом улыбнулись, глядя на него. Несчастный бородач то и дело наталкивался то на одного, то на другого работника, и можно было догадаться, что за сердитые слова летели ему вслед, перекрывая завывания ветра. Посмотрели, вздохнули каждый о своём: Карл как раз о тех поросятах, которых теперь зажарят в камине таверны и разделят между теми, кого ненастный вечер застиг в пути, и просто жителями окраин, не рискнувшими проделать долгий обратный путь. Мы ведь могли бы быть среди них, между прочим, - с лёгкой грустью подумал он, и только любовь к старому дому, который остался бы отданным на волю бури, приглушила его сожаления. Груша думала о плясках и песнях, о золотых искрах костров и искристом золоте прошлогоднего вина, приобретающего к этим тёплым дням особый аромат, о мечтательных вздохах пропыленных караванщиков, на которых в дружелюбной толкотне праздника вдруг повеяло домашним уютом. Лиза - о столбе-карусели, где можно схватиться за канат, разбежаться и, закрыв глаза, лететь, вообразив себя утренней ласточкой, о соревнованиях силачей и укротителе животных, что наверняка привез сытых пятнистых змей и длинноухих морских лисиц. И спустились запирать ставни и двери и готовиться к долгой осаде, а Груша успела и сбегать к своему дереву: обнять, успокоить, прошептать несколько добрых слов, чтобы сберегло и нежные молодые веточки, и зелёные ещё, мелкие плоды.

Разочарование быстро покинуло Лизу, когда они всей семьёй устроились за кухонным столом: тепло очага, перешучивания, запах отца - земля и табак, - мягкий оранжевый свет лампы. Довольное попискивание под лавкой: цыплята получили щедрую горсть хлебных крошек. В такие вечера, когда они отгораживались от недружелюбного мира - обычно, когда приходили зимние метели или море гремело по осени, - они становились друг другу особенно близки. Смеялись и болтали, жарили над огнём булочки с сыром и печёным мясом, играли в карты и в рифмы, читали вслух по очереди книгу страшных сказок, а Груша затеяла даже сливочные тянучки. Но глухие удары в ставни всё не стихали и не стихали, ветер свистел пронзительно и печально, как тростниковая свирель старого Пана, и, в конце концов, они стянули к огню соломенные тюфяки из кладовки и старые шерстяные пледы и, обессилевшие и объевшиеся, бормоча пожелания сладких грёз, провалились в сон.

Далеко за полдень, когда дорожки были тщательно выметены, а цыплята вполне освоились и семенили по двору, пытаясь склюнуть то жучка, то соринку, а то и тени от плывущих по воздуху семян одуванчика, Лиза отправилась на речку - проведать, что да как и перенесла ли бурю бобровая хатка в излучине. Непогода прошлась по лесу мокрой метлой: всюду виднелись просветы от упавших деревьев, валялись сухие палки и куски грубой, омертвелой коры, а надломленные ветви старых сосен опасно поскрипывали над головой. Птицы трещали, причитали, летая вокруг растрёпанных ливнем гнёзд. Лиза знала: каждое упавшее дерево даст пробиться к солнцу и окрепнуть одному или двум из своих сыновей, и ей было легко на сердце, когда она шагала через поваленные стволы, вдыхала острый, свежий запах, который только и бывает, когда снимаешь кору с зелёной ещё ветки, и наслаждалась одиночеством.

Но подойдя к речке, она увидела тоненькую фигурку, балансирующую на перекинутом через поток дереве. Сосенка была, верно, жертвой ночной бури, а девочка, медленно переступавшая через сучки и ветви, опустив голову так, что короткие пряди закрывали лицо, оказалась её вчерашней встречной! Где-то она пережидала ненастье! - подумала Лиза, вспомнив домик её бабушки-ведьмы, который так утопал в земле, что на землянку скорее и был похож, маленькую, пропахшую дымом и кореньями комнатку и порядком пооблезшую голову саблезубой рыси, скалившуюся со стены. Лиза хотела было окликнуть незнакомку, но побоялась, что та отвлечётся и оступится. Её босые ноги были мокры, и обкромсанный подол юбки, и сама она вся была в брызгах, так что новая неудача навряд ли улучшила б её расположение духа.

Лиза осталась в тени и, зачарованная, наблюдала за девчонкой: ступни её были мозолисты и перепачканы, однако в крошечных шажках виднелись сила и грация, которой Лиза не замечала ни за собой, ни даже за мамой, заядлой плясуньей: грация воина, а не танцовщицы. Она смотрела, как пальчики медленно искали опору в складках коры, как девочка осторожно переносила вес тела, взмахивая широко расставленными руками, и, секунду отдышавшись, продолжала путь. Солнце просвечивало сквозь волосы, окружая её голову огненным ореолом, и силуэт вытягивался и таял в золотистых бликах, так что Лиза невольно вспомнила рукокрылых воительниц со старинных гравюр. И это-то под мерзким заклятьем, о котором говорила мама!

Наконец, когда маленькая ловкачка ступила на твердую землю и перевела дух, Лиза осмелилась покинуть лесной сумрак.

- Привет! - крикнула она, и, увидев, как девочка вздрогнула и отпрянула, поспешно добавила, - Не убегай, ну пожалуйста! Я не буду такой растяпой, как вчера!

- Вчера?...

- Да я же та девочка с цыплятами, которая сбила тебя с ног. Не помнишь? Ну и слава Пряхам, что не помнишь! - Лиза рассмеялась, - Погоди, сейчас я переберусь к тебе.

- Кто меня только не сбивал с ног в этом чёртовом городишке, - пробурчала девчонка, но всё же убегать, кажется, передумала.

О, Лиза сразу же пожалела, что удумала лезть на это бревно! Это было ещё сложней, чем казалось - куда ей до новой желтоглазой знакомицы! От брызг оно стало скользким, и чешуйчатая кора ничуть не спасала, зато так и норовила поцарапать. Браня свою неловкость, Лиза опустилась на четвереньки и понемногу поползла, держась за сучья. Смола, острый запах которой она обыкновенно так любила, то и дело противно липла к рукам. Кое-как девочка одолела половину бревна, но там, где сухие сучья сменялись ветвями в пышной и колкой хвое, она остановилась и раздосадовано застонала.

- Ладно уж, сиди там, сейчас приду, - хмыкнула девочка-волчонок с превосходством, но Лиза уловила в её голосе ещё и облегчение и улыбнулась.

Они удобно устроились на бревне, выписывая самыми кончиками пальцев ног круги и зигзаги на холодной воде, растирая длинные иголки между пальцами и вдыхая хвойный аромат, щурясь от солнечных лучей, заигравших после вечернего помрачения с новой силой. Лиза даже нашла завалявшуюся в кармашке платья сухую горбушку и раскрошила, так что в воде немедленно появились водоворотики жадных карпьих ртов.

- Я Лиза, - сказала она после долгого молчания, - Лиза Корин, дочка гончара. Ну и сама немножко гончар, только не считай за хвастовство. Если ты и впрямь внучка, которая, как мама говорит, приехала к госпоже Алисе, то мы будем соседями. Я так рада!

- Ну и чего такого радостного в соседях?

- Да ты сама видела, как у нас тихо! Домашняя кошечка у кого сбежит - вот уже и событие, разговоров на неделю. А ты ещё и из столицы, сколько всего повидала! Дворцы, соборы, академии - у нас больше ратуши ничего и нет! Ну разве что маяк повыше будет...Видела придворного мага, генералов всяких, авось расскажешь...

- Ну, Лиза, не обижайся, но мама твоя первая сплетница в городе! Ты уж обо мне больше меня самой скоро знать будешь.

- Что ты! - Лиза покраснела до самых кончиков своих пламенеющих волос, - она просто страсть как любит прогуляться по базару да воскресному развалу, а там чего только не наслушаешься... И знаешь, чего она там не услышала? Твоего имени!

- Пфф, и нечего тут слушать, Анабель меня зовут... - пробурчала жертва отцовских честолюбия так тихо, что Лиза едва разобрала.

- Ну, вот и познакомились! И как тебе у бабушки? Ты её и увидела-то, верно, впервые в жизни, раз никогда сюда раньше не приезжала...

- Ага, впервые... Ты, наверное, думаешь, что она малость свихнувшаяся, да? Да можешь не отвечать, я и так знаю! Ну да, у нее в домушке нужно ходить, согнувшись в три погибели, потому что если поднять голову повыше, дыма наглотаешься. И одна из её куриц, старая и изрядно вонючая, всё время пробирается в дом и садится на мою кровать, и ещё клюётся, когда я её сгоняю. И я рублю для её сомнительных снадобий зверобой и верблюжью колючку. И она всё время ворчит себе под нос. И ещё у неё под порогом зарыт олений череп - чтобы призраки зацепились за рога и в дом не прошли, хаха! Но знаешь, она держится так запросто! Так что как вспомню родной дом, так и хочется обнять ту вонючую курицу! Надеюсь, отец просто забудет меня здесь...

- О, вы же держите кур! И чем вы их кормите? Правда ли, что пшено давать нельзя, потому как оно взбухнет у них в животе, и птицы перемрут? А действительно ли яйца прямо горячие, когда их вынимаешь из-под наседки? Как у вас их зовут? У меня теперь есть цыплята, и я должна знать о них всё! - Лиза замахала ногами так, что чуть не свалилась с бревна, мигом забыв про дворцы и принцев, и дурных отцов, и разговор плавно перешёл на приземлённую, но очень приятную тему птицеводства...

Когда девочки возвращались домой, солнце уже висело низко, облизывая ветви красным язычком, а под ногами, в мягких коврах мха и под сенью еловых лап, в самых укромных уголочках, оплетённых свежей паутиной, в рвах и крепостях, выросших из корней поваленных великанов, уже вовсю шуршала и скреблась сумеречная лесная мелочь, приноравливаясь к обновлённому и умытому грозой миру. Однажды Анабель заметила блестящие, настороженные перчинки глазок, а потом полосатый барсучий бок, забавно вильнув, скрылся в густом папоротнике. Девочки брели, не ища и не разбирая пути, отдавшись чувству направления и едва уловимому запаху моря, а где море - там и вечно тянущийся к нему из морока золотистых лесных бликов Кармин. И когда наткнулись на прямую, засыпанную белым морским песком дорогу, всё равно пошли вдоль неё, предпочтя мягкую подстилку прошлогодних листьев.

Ещё через десять минут молчаливой ходьбы - у разморенных вечерним теплом, долгой прогулкой и смолянистым духом леса девиц уже не было ни сил, ни желания говорить, - они увидели путника, едущего им навстречу. Закутанный в длинное серое покрывало, он, сгорбившись, покачивался на ослике. Анабель вскинула перед Лизой руку, заставляя остановиться, прижала палец к губам и отступила в тень дерева. Лиза подчинилась и последовала её примеру, хотя какая-то веточка хрустнула под её ногой, заставив обеих недовольно поморщиться. В другое время Лиза наверняка посмеялась бы над воинской выучкой новой знакомой, но сейчас ей и самой было тревожно. Странная фигура всё копошилась, изменялась под покрывалом, как будто бы у неё было две головы. «Чернокнижник!» - скорее прочитала по губам, чем услышала Лиза. Когда путник подъехал ближе, они услышали попеременные бормотанье и усталые вздохи, и дочь горшечника невольно вцепилась в руку спутницы. Ослик, впрочем, и ухом не вёл: тянул морду к придорожной зелени, но ходу не замедлял.

Затаив дыхание, девочки смотрели, как всадник поравнялся с ними. И только скрюченное создание чуть качнуло головой в их сторону, раздался скрежет, пронзительный вопль и чужеземный сиплый голос проорал:

- Прекрасные невольницы на продажу! Будут чесать вам спины, греть вам пятки! Хватай, налетай!

Анабель побледнела, потом сжала зубы, и глаза её превратились в маленькие горящие злостью щёлочки. Она схватила суковатую палку, валявшуюся поодаль, и побежала на всадника. Один прыжок, другой, она уже замахнулась...и, едва коснувшись ногою мелкого, податливого песка, поскользнулась и с размаху упала на серую фигуру. Та свалилась с невозмутимого осла, судорожно замахала руками в поисках поводьев и забарахталась в пыли, совершенно запутавшись в огромной накидке. Когда Лиза выбежала на дорогу, Анабель уже вскочила и, потрясая кулаком и палкой, кляла на чём свет стоит мерзких работорговцев, подлецов, демонское отродье. Сейчас она уже и сама не была уверена, проклятие виной тому, что она так нелепо оступилась, или сама не рассчитала, забыла всё, что вбивали в неё наставники, ломилась, как медведь, как косолапый разбойник с дубиной, позор! И хоть она и храбрилась и сквернословила для виду, боевой дух её совершенно упал.

Может, и к лучшему. Придержав её за рукав, Лиза указала на поверженного, барахтающегося в пыли и песке всадника. Вот из-под ткани высунулась смуглая рука, потом справилась и вторая, наконец, он с усилием сгреб с себя покрывало. Что-то вспорхнуло, и они увидели тяжело дышащего пожилого мужчину с такой длинной, обвивающей плечи бородой, что она, похоже, спутала его не хуже тяжёлой накидки, а над ним металась здоровенная красно-синяя птица и истошно вопила:

- Проклятые пираты! По сто золотых на каждого! Прекраснейшая спелая хурма! Зерно задёшево!

Палка выпала из рук Анабель, когда она поняла, кому на самом деле принадлежал странный голос. Работорговцы, хаха! Чернокнижники! Да она чуть не угробила несчастного старика, и за что - за говорящую птицу. Возомнила себя благодетельницей, спасительницей дремучих поселян от злодеев. Про себя она горячо поблагодарила Прях за своё падение – первый из завтрашних хлебов она ещё тёплым отнесёт в храм, - но не могла вымолвить и слова от стыда. Лиза же вскрикнула: ой, да вы вчерашний дяденька с ярмарки! - и поспешила помочь путнику.

Немного отдышавшись, старик решил устроить здесь же привал. Привязал ослика там, где трава росла погуще и расстелил злополучное покрывало. Выложил на него бурдюк, горстку сушёных фруктов, пару гранатов – бока у них были сухие и ввалившиеся, как щёки голодающих, верно, сохранились с зимнего урожая, но Лиза знала, что чем дольше гранат лежит, тем большей сладостью наливаются зерна, и не обманывалась невзрачным видом, - маленький мешочек иноземного гороха и стопку лепёшек. К удивлению девочек, он пригласил разделить с ним трапезу. Покачал только головой:

- Чего только не случалось со мной из-за этой вздорной птицы, но чтоб я был бит детьми! – Он забавно, тоненько захихикал. – Уж наверное, я должен был до смерти вас напугать, чтоб вы на меня набросились.

Старик оторвал изрядный кус лепёшки и протянул птице, которая устроилась у него на плече. Та схватила хлеб чешуйчатой лапой и принялась аккуратно обкусывать, бурча что-то про цены на пеньку и ворвань, белоглазых рабов с севера и пиленые монеты.

- Нашёл его в одном порту, совсем ободранного и запаршивевшего, да и пожалел. Думал, приучу его что-нибудь попристойней выкрикивать, но уж на что я любитель поболтать, а против его прежних хозяев, видать, – рыба безголосая. Девятый год пошёл, а так и не научил ничему. Говорят, птицы эти вдвое супротив человеческого живут, может, для него эти годы и не срок. Или мечтает к привольной жизни вернуться: как увидел море, бурю почуял - так разволновался, заметался, еле я его поймал. Вот ты, девочка, меня сразу узнала. Небось посмеялась вчера на площади, а? Ух, злодей пернатый, жена ругает, покупатели смеются, вон, девицы бьют! Беды и позор на мои седины! – пожурил он попугая неожиданно ласковым голосом и выделил ему самую большую и сахарную грушу из кучки припасов.

- Вы выглядели так, как будто у вас под покрывалом две головы, и они еще спорят и переговариваются, - сказала Лиза, с жалостью посмотрев на пунцовую от стыда Анабель, которая съёжилась на самом краю покрывала и мяла в руках нетронутую лепёшку. – На площади я не была, но мы с папой и мамой видели вас в чердачное окно и очень жалели. Хотя и впрямь было смешно...

Старика позабавило такое описание: он думал, под покрывалом попугай хоть немного угомонится, а вышло вот оно как. У него на родине есть легенды про двухголовых горных духов, и его пугали ими в детстве, согласился он, наверняка и здешние дети боятся их не меньше.

- Тогда я точно знаю, что вы – из Яхонтового королевства! – расхрабрилась Лиза.

- Ни из какого не королевства, а из земель Хунти, – буркнула Анабель.

- Ваше знание географии делает вам честь, воительница! – склонил голову путник, – Вот нравятся вашему народу королевства, будто короны добавляют побасенкам блеска, а уж если они заморские, так там и навозные жуки из золота шарики катают. Нет, мы, люди народов Хунти, – жители свободных городов, каменных облаков, плывущих над непролазными чащобами, сами себе правители и слуги. И кто б сказал, что нам плохо живётся!

Низенький старичок в запылённых шароварах вряд ли сошёл бы за живое доказательство величия и мощи своего народа, хотя в голосе его звучала неподдельная гордость. Лиза зажмурилась, пытаясь представить себе каменные облака, ажурные башенки и широкие мостовые, прорезавшие джунгли, а Анабель практично добавила, что яхонты всё ж добывают в их землях в несметных количествах и редчайшего качества, так что прозвание хоть наполовину, да верное.

Смягчившись, старичок добавил, что зовут его Хороккут, но в здешних землях его имя как только не коверкают: одни перекатывают на языке звук "р", пока он не сделается совсем громовым, в губах других все звуки становятся мягкими, как халва. Так что они, если хотят, могут звать его просто Кутом. А значит его имя «Хвостатая звезда» - в ночь его рождения звездочёты впервые увидели комету, и весь год она бежала по небу, белая, пушистая, страшная. Но, вопреки надеждам самозваных пророков, не принесла ни пожаров, ни клубящегося морового тумана, ни нашествия змей.

- О последних двух вы тут, поди, и не знаете. А у нас это первейшие несчастья: что поделать, лес, под зелёными ладонями которого никогда не переводится влага, наш кормилец и защитник, но мы говорим, что у него есть и второе, тёмное лицо, и его не искажают ни забота, ни жалость. Это как жить в тени спящего великана. Но в тот год не случилось ничего дурного, колосья на полях вытянулись взрослому мужчине по плечи, а белых телят народилось целое стадо – счастливей знака и не придумать. Родители назвали меня в честь звезды, чтобы отвести беду, а в конце года решили оставить имя из благодарности ей.

- Какая прекрасная история! – восхитилась Лиза, - в наших краях имя давно уже, наверное, ничего не значит. Изредка нас называют в честь певцов или героев, но обычно просто потому, что родителям кажется, что оно хорошо звучит. Моя подруга носит имя Анабель – красиво, правда? Имя, подходящее для какой-нибудь старинной легенды о ледяной королевне. А меня зовут Лизой: родители говорили, это имя ни дать ни взять золотистая сдобная булочка, а пекарь и гончар – почти одно и то же, знай мечи заготовки в печь...

Лиза осеклась, увидев, как старик испуганно что-то шепнул, трижды зачерпнул щепотью землю – напополам с былинками – и перекинул через плечо.

- Что-то не так?

- Прости, девочка. Я должен был привыкнуть к тому, что в ваших краях уже давно пренебрегли древним запретом и вовсю сотворяют из глины, но всё равно как услышу – вздрогну.

- Что же, в ваших краях не знают, как делать горшки? И как же вы живете? – недоверчиво спросила Анабель. От изучения географии высокородной девице никак нельзя было отмахнуться, а вот чем живут люди в этих странах, в столице особо не задумывались.

- Наши алхимики давно уж придумали множество сплавов, недорогих и лёгких, на все случаи жизни. Кто может себе позволить, конечно, ест с серебра и золота, но в золотом котле каши не сваришь. У нас есть отличные бурдюки – вот как этот мой, разве скажете, что он неудобный? А сколько раз во время моего путешествия я ронял его – от кувшина б уже и черепков не осталось. Плошки отлично выходят из дерева: долговечные и недорогие. Замолвлю слово и за корзины, пусть даже, не видев того изобилия трав и листьев, что даёт нам лес, вы и сочтёте нас дикарями. Да и стекло у нас выдувают не хуже вашего, хотя таких красочных бусин я в наших краях никогда не видел, а уж жена моя заметила это в первой же здешней лавке, и с тех пор всё скупает образцы в надежде разгадать секрет, - улыбнулся Кут.

Анабель подивилась про себя, что никогда не встречала такого отходчивого старичка. Он похоже, уже забыл, что подруги свалили его с осла, а теперь и их связь с запретным ремеслом тоже меркла в глубинах его памяти. Если б её, Анабель, отец мог похвастаться таким характером, бегала б она сейчас по плацу, откуда её так невежливо вытащили. Она прикинула, плохо это или хорошо, но решить не смогла.

- А откуда такой запрет? – спросила, поджав губы, Лиза, обиженная за недоверие к любимому ремеслу и обиженная втройне – за живое доказательство того, что без него вполне можно было обойтись.

- А сама ничего не замечала странного?

- Ну...если подумать, всё, что мы лепим, немного скучное, – Лиза потупилась, - отец нашёл бы, конечно, что возразить: все наши горшки, вазы и кружки изящны, соразмерны и прекрасного золотистого цвета – такой бывает только у нашей, карминской глины. Её слишком мало, чтоб было выгодно возить в другие города, так что родные горшки я за версту отличу. Но мы никогда не делаем нашим кувшинам узорчатые воротнички, как чеканщики делают медной и серебряной посуде, и не раскрашиваем их, как стеклодувы. Я думала делать забавные фигурки или свистульки детишкам, но отец сказал: нечего тратить гончарное умение на всякую ерунду. Однажды только я украсила отцовские горшки рисунками, а он до сих пор ворчит. Что ж, боги и впрямь разгневаются на ремесленника, если он будет слишком легкомысленным? Но каких только игрушек и украшений не бывает, и разноцветной одежды, и трещоток с колокольчиками! Что ж, всех их создателей постигло несчастье? Вот уж не верю!

- И что же было с твоими разукрашенными горшками? – с волнением в голосе спросил старик.

- Ну, люди хвалили их: говорили, мол, молоко в них дольше не киснет, а огурцы зато квасятся вдвое быстрей, а у кого котята там или шустрые младенцы и в доме от них ни одной нещербатой чашки, у тех мои изукрашенные целыми остались, как заговорённые. Но, наверное, красота – она и кошке приятна?

- Видишь, ты и сама боишься себе в этом признаться. Это же магия, самая настоящая.

- Но я же ничего такого не делала! И способностей к магии у меня наверняка нет: кто к этому пригоден, парить над колыбелькой начинает раньше, чем ходить. Наш городской маг в детстве, говорят, пел песни мышам, и они сбегались к нему из подполов и с чердаков и были его товарищами по играм. От этого теперь его не упросишь отвадить всякую грызучую тварь от амбаров...

- Да и потом, - встряла Анабель, - что ж плохого в магии? В наших краях хоть капля дара - большая радость, родители волокут в храмы белых курочек, златотканые пояса и варенье из розовых лепестков: на сговорчивую судьбу, на богатство и на сладость. А уж пир закатывают – успевай только пояс распускать!

- Вот именно, капля дара, – Кут покачал головой, – но если ты попросишь свою подругу взглядом и словом зажечь свечу, она может впустую просидеть перед ней хоть до старости. А вот вода в её чашке останется прохладной и прозрачной, как слеза, простояв весь день на солнцепёке. Для эдакой магии дар не нужен – вернее, нужен, да не тот. Криворукий тут ничего не сможет, но и чёрствый тоже: нужно видеть живое там, где его нет, и уметь привести его в этот мир. У нас говорят, глина – кровь зверолюдов, живших на земле задолго до Хунти, задолго до людей и всех людских богов и духов, и их воля к жизни была настолько сильна, что до сих пор ищет всякую лазейку – только дай. Поэтому всякий неприметный человек может колдовать над глиной. Это – первая её опасность.

- А какая вторая?..

- Вы знаете, что может магия: благословить человека, или проклясть, или скрыть за пеленой его заботы и печали, может запутать врага, примирить человека и зверя, заставить дело спориться в руках...

- На Анабель вот заклятье неуклюжести, - вставила Лиза, - так что это нам известно лучше, чем хотелось бы, дедушка Кут.

- Вот, значит, что спасло меня от удара корягой! – Старика, кажется, воспоминания о пережитых невзгодах лишь радовали и подбадривали. - Ну тогда вы точно знаете, чего магия не может!

Он выразительно посмотрел на Анабель: мол, не может быть, чтобы ты не догадалась.

- Ну, если это что-то, чем она так уж отличается от гончарного дела...тот лишённый всякой крупицы благородства маг, который заставил мои ноги заплетаться, он мог бы весь посинеть, но никогда б не наколдовал настоящую верёвку, которая б меня спутала! Маги не могут создавать что-то новое, я угадала?

- Угадала. Ни что-то новое, ни тем паче что-то живое. Но искусный гончар может вдохнуть жизнь – поэтому глиняную магию мы зовём ещё кровавой. Лиза возразит, конечно, что её творения не оживали – но это благодаря предусмотрительному отцу, запретившему лепить свистульки.

- Разве люди не прославляли всегда зарождение новой жизни? – не унималась Анабель. – Почему теперь они против?

Старик обвёл взглядом свои оскудевшие припасы, ополовиненный бурдюк, в котором оказалась вкуснейшая пахта, причудливое кружево гранатовых корок, будто вышедшее из-под рук камнереза. Почесал горлышко попугая, который давно уже успокоился, замолк и уснул, сощурив чешуйчатые веки. Посмотрел на садящееся солнце.

- Давайте уж, девочки, расскажу вам про Глиняного Господина в следующий раз, а то только пугать на ночь глядя. Вам ещё по сумеркам домой возвращаться, и будет ничуть не легче, если за каждым деревом будет мерещиться недобрый взгляд. А меня жена ждёт в таверне на перекрёстке, чтобы ехать на будущей неделе со мною и с товарами в Кармин. Она будет рада с вами познакомиться! Да и расскажет побольше моего: я старый любитель легенд и сплетен, а она в некотором роде алхимик и привыкла к точности. Только обещай мне, Лиза, что не сделаешь ничего более необычного, чем опостылевшая крынка для простокваши, пока не услышишь конец истории.

Лиза согласилась без малейших колебаний: сама мысль о том, что каждый божий день она погружает руки по локоть в кровь зверолюдов, уже была достаточно тревожной – но вместе с тем и внезапно волнующей.

Подсобивши Куту, неуклюже взобравшемуся на осла, пожав мозолистую лапу попугаю и тепло попрощавшись со всеми троими, девочки отправились в обратный путь. Теперь уж они и не думали сходить с песчаной дороги и с тревогой вглядывались в тени, сгустившиеся у корней деревьев. Обе вздрогнули, когда рядом промелькнула белка: словно серо-бурая рябь прошла по стволу дерева.

- И зачем только он рассказал нам об этом глиняном царе? Я теперь за каждым кустом так и вижу неуклюжее коричневое тело и горящие глаза, прямо мурашки по коже бегут, - призналась Анабель.

- А меня взволновали зверолюды: они, наверное, были огромные, и гребни покачивались на их спинах. Они стучали своими ороговевшими пальцами по скалам, пока от них не откалывались куски, и складывали из них циклопические башни и стены, уходящие так далеко, как только хватает глаз. Говорят, к северу, где снег лежит по полгода и селиться никому не охота, таких полным-полно. И в наших краях такие были, может...только где наш брат человек появится, там уж в полудюжину лет все башни растащат на церкви да амбары, - Лиза улыбнулась, – ну а может, Кут просто старый сказочник.

- Или из тех безобидных врунишек, что начнут сочинять, да потом остановиться не могут, - подхватила Анабель. – Но ведь можно из глины сделать не только чудовище, а, скажем...кошку?

- Нет уж, не буду я думать об этом сегодня. А ты что, хотела бы кошку?

- Какая уж кошка в доме, где ночью курицы беззастенчиво ходят по твоей голове. Но я подумала, может, глиняная будет не такой прожорливой...

Болтовня ни о чём приободрила подружек, и скоро они дошли до первых огородов, над которыми висел сладкий запах разморенных солнцем пушистых помидорных листьев. В траве потрескивали кузнечики, порой взмывали по дуге, чёрные в оранжевых отсветах заката. Вдалеке тявкнул пёс, приветствуя хозяина: почуял полную миску наваристой, духовитой каши. Нагретый песок забивался в обувь, щекотал ноющие пятки. И снова слышны были мерные, неустанные вздохи моря, вечные спутники прибрежных жителей: после бормочущей, препирающейся с самой собою чащобы Лиза с Анабелью были рады им, как старым друзьям. Приятное дремотное спокойствие разлилось в них, усталых, и встреча с чужеземным торговцем казалась выдумкой или странным сном.

Лиза на ходу оборвала полынь, растёрла в пальцах и с наслаждением вдохнула терпкий аромат. А когда за поворотом уже замаячил неуклюжий бок родного дома, предложила спутнице своё гостеприимство:

- Никто и не подумает ругать меня за позднее возвращение, если я приведу тебя с собой. Мама с проклятьями погремит в чулане, да и вытащит сыр, завернутый в каштановые листья, – такой у нас только для гостей, самая серёдка у него мягкая, объеденье! И сделает целую миску заварного крема на жирнейших сливках, попробуешь макать в него подсохшие лепёшки – и думать забудешь о каких-то там благородных тортах, – замечталась Лиза, уже и думать забыв и о давешнем ночном пиршестве, - а я покажу цыплят и ты скажешь, как они, по-твоему, здоровы и крепки?

- Куриный род ничто на свете не повыведет, - ворчливо заметила Анабель, но ей и хотелось увильнуть от бабушкиных расспросов, и совсем не хотелось снова чихать над связками сухой травы, так что обе скользнули за старую, но прочную калитку Коринов.

Первое, что почувствовала Анабель с утра, - запах хлопковых простыней, одновременно уютный и немного церемонный, свежий и чуть душноватый. Домашний. Лизин дом, кряжистый, заросший кислыми виноградными усиками по самые окна, поскрипывающий в ночной темноте, будто живой, совсем не походил ни на продуваемые тысячей сквозняков узкие коридоры столичных каменных домов, ни на хижину взбалмошной бабушки, у которой никогда ни до чего не доходили руки. Сменив поколения хозяев, он всё еще радовал их густым смоляным духом. Из мастерской тянуло глиной, из кладовки – неистребимым запахом зрелого сыра и кислого молока, а все, к чему прикасалась Груша, источало лёгкий то цветочный, то сыроватый аромат её духов – а может, так просто пахнут все нимфы?.. Маленькие комнатки жались вокруг тёплых печных боков, забросанные коврами и покрывалами, заставленные сундуками, содержимое которых за век с хвостиком стало напоминать то ли потерянный клад, то ли лавку барахольщика: Лизин так и вовсе не закрывался, и из груды деревянных бус, потрепанных книжек и шерстяных чулок высовывался, хитро подмигивая, кривоногий божок. На чердаке свила гнездо нахальная бесхвостая белка, и было слышно, как она цокает коготками. По деревянным стенам расходились, как круги на воде, узоры, свивались и разбегались опять, и то там, то тут оставлял круглую выемку выпавший сучок. Анабель лежала, слушала, как шумит сад, где грубые пальцы облепиховых листьев гладят бутоны шиповника – всё посажено вперемежку, и увито сладким горошком, и пронзено чесночными стрелами, а на лужайке-проплешине высовываются запоздалые сморчки, - и ей было приятно. Но немного скучно.

Порой отец брал её на приёмы, и она – где вы видели чадолюбивых придворных? - долго блуждала в одиночестве по лестницам и переходам родовых замков. Там Анабель насмотрелась на дам со старых гобеленов: острые подбородки, капризно вздёрнутые маленькие носики, невесомая пена волос. Большей частью они возились с царственными младенцами, но некоторые увлекались верховой ездой или бесстрастно взирали на кровавую расправу над вепрями. Была, конечно, ещё и королева Марта: когда в предместьях столицы объявился крылатый змей и поубавилось детишек, она подоткнула юбку, перехватила покрепче старинный оловянный канделябр и расколола голову злодейской твари. Но она была дочерью свинопаса и до замужества, говорят, охаживала прутом ещё и не таких грозных зверей. И даже Марта на гобеленах была хрупкой, как первая наледь на озёрах, и белокурой.

Анабель покосилась на спящую Лизу: ещё пара лет, белый птенцовый пух её волос уляжется в кудри, и она будет точь-в-точь дева с гобеленов. Но она не услышит этого или пропустит мимо ушей, и будет всё так же пить молоко по утрам, улыбаться на рынке крестьянским сыновьям и с пыхтеньем раскручивать гончарный круг, и в этом не будет ничего странного или грустного. Ну, вздохнула Анабель, если б все были недовольны накидкой, доставшейся им от Прях, какой бы наступил беспорядок. Может, так и мир бы рухнул! Зверолюды, наверное, вечно ворчали на судьбу, - пришла ей в голову странная мысль, - и осталась от них одна глина.