Глава 2. Крылья бабочки
Прошла неделя, ленивая неделя, когда Лиза знакомила подругу с окрестностями, показывая тайные лазы, многообещающие крыжовенные кусты, первых бронзовок и тинистые лужи, где сновали головастики всех мастей и возрастов, и Кармин, оправившись после бури, снова дерзнул объявить ярмарку. После ленивого завтрака из омлета со сморчками и холодного какао - в столице шоколад считался редким роскошеством, но здесь, в портовом городе, с заморскими товарами обращались по-свойски - девочки поспешили окунуться в рыночную сутолоку и разыскать давешнего седобородого собеседника.
Они еле нашли полосатую палатку Кута, спрятанную в густой тени платана. Одной стороной она прижалась к белобокому дому начальника порта, с другой её теснил широкий прилавок торговца ящерицами: дорогие витые медные клетки выгодно оттеняли зелёные, голубые и бронзовые спинки его питомиц, и прохожие то и дело сбивали друг друга с ног, заглядевшись на живой товар. Болтливый попугай сидел тут же, жадно наблюдая за каждым движением ящериц, и не без надежды поклёвывал цепочку-привязь. Кут был рад, что они не поленились его найти: годы берут своё, и он старается выбрать место попрохладней.
- А уж кто узнает мой товар, мимо не пройдёт, - гордо заметил он.
Девочки в недоумении смотрели на прилавок. Там, похожие на русалочью икру, пузырились ряды хрупких стеклянных шаров. Наклонившись поближе, сквозь солнечные блики они различили внутри что-то вроде крошечных свитков.
- Это...волшебство? - неуверенно спросила Лиза.
- Вы, наверное, знаете про предсказания? Или хотя б делили пирог, в который запекают камешек и монетку? Это что-то вроде предсказаний, которые обязательно сбываются. Как будет нужда или забота, кинь шар оземь и прочти предсказание. Они все добрые, так что станет немного легче.
- Ого... - протянула Анабель, - а если мне оно не понравится, я что же, ничего не могу с этим поделать?
- Ну, конечно, пришлось повозиться над изложением. В юности я терпел от этих предсказаний один убыток, а всё потому, что был слишком прямолинейным. Моряки и паломники вовсе не хотели приживать ребёнка в чужом краю, блаженные миролюбцы были обеспокоены предстоящими полководческими успехами, а домоседы - вероятным покорением дальних берегов. Один добропорядочный семьянин, вы не представляете, плакал навзрыд, когда стеклянный шарик пообещал ему новую любовь. Еле удалось убедить его, что происшествие не стоит таких огорчений. И наоборот: одно предсказание я сочинял в особо мирном расположении духа: оно сулило безотлагательный выход на покой, безмятежность, выращивание гортензий и общество сладкоголосых стрекоз. Я, конечно, предназначал его какому-нибудь согбенному, но благообразному старику с натруженными руками. И видели бы вы перекошенное лицо молодой помощницы градоправителя, когда она прочитала это - даже не знаю, как она удержалась, чтобы в меня не плюнуть! Пока она багровела, я благоразумно покидал всё добро на ослика и был таков. Больше сворачивать на дорогу в её владения у меня никогда и не хватило духу, хотя добрых сорок лет прошло! Но я слышал, она со временем перебралась в кресло градоправителя, как и хотела, и моё злое пророчество не сбылось. Вот вам кстати и ответ о неугодных предсказаниях: ничего страшного не случится, да и вообще ничего, если вам оно не понравится. Потом я поседел, поумнел и стал напускать тумана в свои вирши: опиши приход дорогого гостя, и одни обрадуются, что Пряхи пошлют им дитя, а другие - что растяпа-сосед отдаст прошлогодний долг. Рифмы, кстати, очень помогают.
- Как будто в этом шарике плещется...сырая магия? - нахмурилась Анабель, - А воображение прокладывает русло, по которому она потечёт?
- Выразительный образ, - одобрительно покивал Кут, - и очень точный. Но, конечно, лучше не говорить этого покупателям: вместе с загадкой пропадает всё очарование. Сырая магия - кто вообще стал бы покупать такой товар.
Он засеменил за прилавок и вытащил для девочек по шарику. Они были куда мельче своих собратьев на прилавке, да вдобавок несколько кривоваты, зато замерцали голубым, когда старик прикрыл их рукой.
- Дорожный вариант. В вашем возрасте я сам не мог понять, куда так быстро растут мои руки и ноги, и только и делал, что бил, ронял и терял. Так что возьмите эти, они покрепче, и спокойно лежат себе за пазухой.
Лиза, с благодарностью принимая дар, решила, что спрячет шарик в сундук, к книгам и деревянному идолу. Если однажды настанет мрачный день - она будет вооружена! Анабель, сгорая от любопытства, решила испробовать диковинку при первой же возможности. Несмотря на родство с ведьмой, она была лишена и капли магического дара, и порой немного на это досадовала. А уж в нынешнем-то положении!
Они обогнули дом начальника порта и оказались у шатра Осанны: то ли сказочная ладья, то ли цветок, распустившийся в бархатистой тьме южной ночи. За откинутым пологом громоздились флаконы - замысловатые рисунки на наклейках, пробки тщательно притёрты, - столбики апельсиновых и жасминных свечей обступили надломленные соты, истекающие целебным мёдом. Висели тут кулоны-баночки с зёрнами каменного граната и куда менее выразительные венички сухих трав. В глубине, подальше от случайных глаз, лежали товары посерьёзней: чьи-то острые, изогнутые как серп полупрозрачные клыки, тяжёлые шарики кошачьего глаза, выбеленные морем коряги, кристаллики золота дураков, да ещё огромный лесной ракоскорпион, щёлкающий клешнёй из глубокого медного таза. Девочки так и не придумали, как приспособить эдакое чудище к медицине: оказалось, целебным был панцирь, который он сбрасывал раз в два года, и ради этого стоило потерпеть его сухое ворчание и попытки ущипнуть суетящуюся вокруг хозяйку...
У жены Кута оказался тяжёлый узел смоляных волос и прямой ясный взгляд - встреча с ней была всё равно что прикосновение прохладной ладони ко лбу, разгорячённому шёпотом магии. Даже живя в волшебном лазурном шатре, она оставалась неподвластна сказке: попробуй, замечтайся за приготовлением пилюли! Возьмёшь лягвицу вместо лакрицы, и хорошо ещё, если больной отделается зелёными конопушками, - с улыбкой пояснила она. Осанна была немного лекарем, немного травницей и немного алхимиком - в неприметном углу стояла трёхногая жаровня и стопка закапанных воском книг, и они не продавались. Во всех этих науках толика внимательности и дотошности стоили трёх мешков таланта. К тому же, смущённо добавил Кут, какой ещё может быть женщина, не побоявшаяся выйти замуж за продавца стеклянных пузырей!
Единственный сын пожилой четы, как выяснилось, характером пошёл в мать и, оставшись на родине, изучал как можно более упорядоченные и неколебимые вещи: от хода планет до пропорций храмов. Так что дело по продаже шариков с предсказаниями грозило угаснуть с году на год, не найди Кут подходящего преемника.
- А вы не можете сами себе написать предсказание, что встретите брата по духу, бойкого торговца и талантливого стихоплёта к тому ж? - давешний подарок запал Анабель в душу.
Кут только рассмеялся. Кто ж верит в собственные предсказания? Будь так - разве стали б тогда люди тревожиться о тысяче пустячных вещей?
Сам старик так и не пришёл в расположение духа, чтобы продолжить историю о Глиняном господине. Слишком уж, сказал, хороший да погожий день, и нечего обижать солнце, рассказывая такие гадости под его лучами. Зато Осанна говорила обо всём и запросто.
- Что до зверолюдов, так это любимая побасенка в наших краях и первое, что слышат детишки, когда им разрешают слоняться во дворе без присмотра. Сражайся за земляные валы, пеки лепёшки из вязкой болотной грязи, но увидел глину - плюнь через плечо и иди играть в другое место! А то из глины вылезет скелет зверолюда и...схватит тебя! Ух! - она рассмеялась, - И так было испокон веков. Так что наши мудрецы уже и сами не знают, что появилось раньше, зверолюды или сказки о них!
Лиза успокоилась и расстроилась одновременно: можно снова подходить к кругу с лёгким сердцем! Но с другой стороны, жаль, что такая красивая и жутковатая легенда - всего лишь детская страшилка. Анабель покосилась на Кута - вот ведь старый выдумщик! Но он сидел с возмущённым видом, поджав губы, готовый защищать свою любимую сказку, и внезапно Анабель почти с нежностью подумала, что вот так они наверняка препираются каждый день - и ничуть от этого не обижаются друг на друга. Тоже, в некотором роде, понимание, - решила она и примирительно добавила:
- А как же Король-Рыбоголовый! Меня пугали им в детстве, чтоб плавать не ходила. А библиотекарь сказал, он существовал на самом деле: его ребята завоевали нас дюжину веков назад, и при этом были неплохими мореходами. Никакой рыбьей головы у него при этом не было, как вы понимаете. А в те далёкие края, откуда он родом и которые считались краем света, теперь каждый пятый день из Кармина ходит корабль!
- Были они или нет, разницы мало. Всякий лекарь знает, что за чудо приходится платить. Конечно, всякий там насморк или сорванный ноготь можно вылечить и так. Но когда у человека крошится хребет, мы поим его отваром цветов аконита - и он снова может ходить, но никогда ему уже не видеть в сумерках. Притирка из беличьей травы и коры кассии разглаживает все морщины, но волосы от неё седеют, - нелёгкий выбор для заигравшихся прелестниц. Умирающего от ран можно спасти кровью выверна - но от этого выверном станет некоторым образом и он сам и до конца своей жизни не сможет прикоснуться к рыбе, меди и перцу. Расплата за глиняное волшебство - неповиновение созданий, и будь ты добрейшим человеком на свете, в минуту отчаянья, раскаяния или позора, твои пальцы могут вылепить чёрную, чёрную душу. А мало ли на свете алчных магов?..
- Наш народ придумал правила и запреты и обуздал свой страх. Разве это не разумней, чем делать вид, что глины нет на свете, и опасаться непослушных детей?
- Может, ты и права, - кивнула Осанна, уважавшая голос разума. - Но когда живешь в сырой тени леса и никогда не знаешь, что там хрустнуло за спиной...предпочитаешь не будить лихо.
Кут нежно побурчал на жену и ушёл к попугаю, возмущённому одиночеством, недоступностью желанных ящериц и, возможно, поползновениями мелкого воришки, а девочки остались в дальнем углу шатра, неловко переминаясь с ноги на ногу среди пирамид хрупких баночек и узелков. Анабель сгорала от страха задеть что-нибудь, а Лиза гадала, как льняное хозяйкино платье остаётся чистым, пока руки у неё по локоть в оленьей желчи и ржаном чае. Однако скоро их заворожил Осаннин подход к лечению, и они, невидимые для покупателей, перешёптывались, пытаясь догадаться, что она положит в их корзинку на этот раз. Анабель намётанным глазом сразу различала настоящих больных и притворщиков. Отец с кашляющей девочкой, осунувшаяся девушка, по лицу которой будто провели меловой тряпкой, пара воздушных старушек-сестёр, боявшихся лишний раз пошевелить пальцами: таким Осанна отвешивала травяных чаёв в бумажный пакетик, показывала, куда ставить припарки, находила мази на гусином жиру или розовом масле. Другим выдавала записочки-напоминания: есть морковь и перепёлок, или обливаться еле тёплой водой на рассвете, или остричь волосы. А одному мальцу, клянчившему ивовую кору, просто вправила вывихнутый палец и отправила восвояси. Жалобы других были удивительными или даже забавными: дочка писаря жаловалась на томленье духа и голоса умерших, бородатый мужик с озабоченным лицом клялся, что не может заснуть после того, как на него косо посмотрел сосед, румяный великан-купец уверял, что привез с собою заморскую лихорадку, от которой, не пройдёт и трёх лет, вымрет всё королевство. К пущему удивлению подруг, Осанна не прогоняла их, а заставляла терпеливо дожидаться у прилавка, пока она колдовала над ступкой. Тут уж в ход шли и чешуйки, и давешние клыки, и пушинки гигантских одуванчиков, и крылья хищных бабочек, и Пряхи одни знают, что ещё, и про каждый ингредиент Осанна рассказывала мягким, мелодичным голосом. Улучив минутку, Лиза набралась храбрости и подергала её за рукав.
- Неужели ваши снадобья настолько сильны, что снимают проклятия и успокаивают болтливых духов?
-Ну, кое-что я действительно могу, - рассмеялась Осанна, - но на этом пасечнике самой слабенькой порчи и то нет.
- Это разве честно? - вскинулась Анабель, - Вы же и деньги с него взяли, а выходит, знали, что лекарство не поможет?
- Впечатлительные люди могут и впрямь заболеть, если воображают себя больными. Скажи ему, что наслал на него несчастья и смерть, и он впрямь скоро зачахнет под грузом бед. Зато и внушить, что он исцелён, тоже можно. А он уверен, что только редкие и диковинные снадобья способны его спасти! Так что может я где-то и обманула, но мнительный пасечник наверняка уже позёвывает, а добравшись до дому, заснёт как младенец. К тому же во всякое такое снадобье я крошу пустырник и валериану - помогает успокоиться.
-...Чрезвычайно редкие в ваших краях травы? - догадалась Лиза.
- О да, у нас действительно для них слишком жарко и влажно - улыбнулась Осанна и повернулась к вошедшему в шатер.
Анабель задумалась. Её бабка вечно прогоняла подобных страждущих едким словом, а то и метлой. Некоторые даже и дойти до неё не решались: дочку писаря она не раз видела слоняющейся по переулкам вокруг их дома, но зайти ей храбрости так и не достало. А ну как теперь повеселеет, а к осени появится на танцах? И у отца её камень с души свалится. Это, конечно, не лекарство, но, может, тоже дело доброе?
Захаживала к Осанне и третья группа покупателей: этих Алиса тоже не пускала на порог, и тут Анабель было действительно стыдно. Ведьма - как, наверное, и положено её ведьмовскому племени, - жила как зверь в лесу: радовалась имеющемуся, боролась с трудностями, от неподвластного ей отворачивалась - в самом деле, станет волк или олень оплакивать вырубленную чащу?.. Повернётся и исчезнет в тишине чужого леса - выжить или белеть костьми. Детей родила между делом и не очень расстроилась, когда все трое разбежались по разным сторонам света, а уж любила ли их отцов - те и сами не знали. Никто никогда не видел, чтобы она грустила. А самой Анабель с того дня, как её сюда сослали, и пока не встретила Лизу, частенько хотелось вцепиться зубами в деревяшку, какую дают раненым беднягам, прежде чем отхватить изувеченную руку или ногу, и тем утишить душевную боль. Так что она понимала их: одержимых нескладной, несбыточной любовью, не поспевающих за временем, матерей, отпустивших детей в морское плаванье, очнувшихся вдруг вертопрахов, горе-жрецов, сбежавших из доверенных им храмов. Для них Осанна перевязывала лентами благоухающие мешочки с мятными свечами, тёплыми камнями-грелками в золотую крапинку, соляными лампами, костяными свирелями и диковинными фруктами в толстой кожуре, которые строго-настрого велела съесть дома, запершись, в одиночестве и темноте. После очередного такого посетителя она тепло посмотрела на Анабель, и, предупреждая суровые расспросы, сказала:
- Что ж, эти тоже не больны. Но они утратили всякую радость жизни, и всё, что я могу - это напомнить им о ней. Этот плод слаще, чем сироп, мягче, чем свежевзбитое масло, и ароматней, чем ваниль. Говорят, молодая птаха, проигравший битву лесной кот или отчаявшийся человек, нашедшие это дерево, поедают плоды, не в силах остановиться, пока не упадут замертво. Во всяком случае, вокруг них частенько белеют кости. Говорят, это и делает плоды такими сладкими. А отряд собирателей, отправившийся на его поиски, горланит залихватские песенки и заворачивает домой всякого, кто начнёт вдруг хмуриться в пути, - бережёного боги берегут. Один такой фрукт, конечно, ничего дурного не сделает. Но отведав его, испытаешь небывалую радость и утешение, и мрак рассеется и отступит.
- Нет, я понимаю горе, - ответила Анабель, - и мне стыдно, что моя бабка никогда им не помогает.
- Твоя бабка? Лекарь? Тогда ты, наверно, должна...
- Злиться на вас? О нет! Скольких из этих людей я видела в сумерках робко царапающими дверь нашей землянки, выслушивающими бабушкины отповеди с опущенной головой, плетущимися восвояси ни с чем - лелеять своё горе.
Анабель замялась, отвела глаза и продолжила глухо:
- Вы говорили, вы можете справиться и с магией?
Осанна ободряюще улыбнулась, кивнула, крутанулась так, что подол платья взметнулся белым колокольцем, и защёлкала замочками плетёного сундука. Вскоре ладонь Анабель приятно захолодила плоская жестянка. На красной крышке мерцала золотистая звезда, по ободу сплетали свои хвостики в замысловатую вязь буквы неведомого алфавита. В воздухе проплыла горчинка гвоздичного дерева.
- На виски - от дурного глаза, а в ямочку под горлом - для обворожительности, на запястья...
Анабель отчаянно замотала головой, так что чёрные пряди забили по щекам. Прикрыв рот ладонью, она перешла на быстрый и сбивчивый шёпот, пересказывая Осанне историю своего проклятья. Лиза поняла, как нелегко подруге достаётся эта просьба о помощи, и отвернулась, с притворным интересом разглядывая связку синих жучиных надкрыльев - каждое с глиняную плошку размером и почти такое же тяжёлое. Пряхи знают, на что они идут в знахарском деле, - подумала Лиза, - а так хоть наручи делай.
Выслушав рассказ Анабель, Осанна нахмурилась. Таланта к волшебству в ней было не больше, чем пшеницы на заброшенном поле, нечего было и надеяться переколдовать умельца, к тому же ещё и чужеземного. Разве что перехитрить...она выдвинула из-под прилавка пропылённый деревянный ящик - девочки уже смекнули, что в этой палатке чудес чем невзрачней ёмкость, тем могущественней содержимое - и достала плотно опечатанный стеклянный кувшинчик. В нём плескалась и при малейшей встряске пузырилась тёмная бурая жидкость.
- Мы, Хунти, мирные люди. Мы народ огородников, и каждый, кто видел вытоптанные гряды или языки пламени, взбирающиеся по гороховым стеблям, никогда не захочет войны. - Осанна подбирала слова, как будто оправдываясь. Лиза подумала, это говорит в ней отвращение учёного к грубой силе, - Но мы славны своими охотниками - а ещё канатоходцами. И первое, что делает охотник с учеником, - завязывает ему глаза. Холод камня, пар, поднимающийся над землёй, возмущение ветра, налетевшего на дерево, - что круги, расходящиеся от пущенного по воде камешка, едва уловимые колебания пеньки, прогибающейся под ногами...Ему придётся научиться видеть, слышать - телом. Ступать, не задумываясь, как не помним мы о своём дыхании - а если вдруг вспомнить, какими чугунно тяжёлыми кажутся рёбра! Когда повязка сослужит свою службу, мастер идет в чащу за лесной плясуньей. Тоненькая, неприметная травка, трепещет даже на слабеньком ветерке, а орешки-семена, что погремушки, стрекочут на длинных былинках. Вот из них-то и делают настой, - она помахала кувшинчиком. - Делаешься от него, точно пьяный, - обмякнешь, и ноги не держат, и голова отказывает, в глазах плывёт, только вот хмельного удовольствия никакого. Не поддашься, пересилишь плясунью, - сможешь и по ниточке лунного света ущелье перейти. Будь хоть больной, безумной, старой...тело всё запомнит. И если проклятие твое там, в голове, так может и перехитришь его...
Анабель, затаив дыхание, вертела кувшинчик. Совершенно бесталанная в магии, она не могла и всерьёз надеяться на неё. Тренировки до семи потов, такие привычные по академии, - другое дело. Ей сразу вспомнилась сладостная усталость измождённого тела, растворявшая все думы, как вода растворяет чернила. Её не приносили долгие, но неторопливые прогулки с Лизой и нехитрые хлопоты по ведьмовскому хозяйству, и она ох как скучала о ней по ночам, ворочаясь на тощей перине. Анабель начала отвязывать от пояса слабо позвякивавший кошель, но Осанна остановила её.
- За эту настойку в ваших краях и горсти золота будет мало, так на что мне твои монетки? Я дарю её тебе, и если поможет, буду знать, что совершила доброе дело, а если нет - тогда уж точно не стоило б тратить на неё и обломанного медяка.
Девочка зарделась, чувствуя благодарность за ценный дар, ещё более желанную надежду и, одновременно, возмущение такой расточительностью. С детства её окружали дорогие вещи, но ценные ли?.. Собираясь в изгнание под разочарованным взглядом отца, она едва ли наполовину наполнила дорожный сундучок и уж точно не подумала взять с собой брошку-другую или красивые безделки. Теперь она жалела об этом.
- Спасибо, спасибо тебе, добрая Осанна, ты просто моё благословение! Пряхи не забудут этого, расцветят твоё покрывало цветами, каких не видели и в ваших тёплых краях!
Это было почти церемонное, придворное выражение, но Лиза увидела, как слёзы заблестели в уголках глаз подруги. Странно было и слышать его от Анабель, ни разу не вознёсшей при Лизе самой коротенькой молитвы. Сама травница, которой наверняка не раз приходилось принимать благодарность и от прозревших слепцов, и у вырванных из лап болотной лихорадки, растерялась. Куда только делся её уверенный голос!
- Ну-ну! Это ведь только возможность, а не лекарство! Тебе придётся приложить немало усилий... - она замялась.
Чтоб избавить обеих от нахлынувшей неловкости, Лиза обвела взглядом полки, повернулась к Осанне и, протягивая коробочку мази с золотой звездочкой на крышке и пару истёртых монеток, улыбнулась:
- Я, пожалуй, возьму вот такую. Так для чего, вы говорили, мазать на запястья?..
С ярмарки вернулись ещё засветло, и Анабель в домушке встретила только нахохлившаяся курица, высиживавшая пару яиц на обеденном столе. Девочка запихнула ломоть хлеба с хрустящей поросячьей шкуркой, прихваченный с ярмарки для бабки, на полочку повыше, потом пропустила кожаный шнурок сквозь ручки кувшинчика и, затаив дыхание, подвесила его на балку - единственное место, на которое не посягнут проклятые птицы. Потом отыскала молоток - говорила же, не будет долго тянуть с подарком Хороккута! Наконец, наскоро умылась и, обессиленная, залезла под пёстрое покрывало. Впервые за долгие дни она засыпала, с нетерпением ожидая нового утра.
Алиса явилась, когда за порогом уже вовсю распевали сверчки, а внучка видела десятый сон. Из-под хитро намотанного, расползающегося от старости бурого платка выбивались там и сям седые пряди. Платье, куда как более нарядное и сохранившее кое-где свой девический пурпурный цвет, - щедрый подарок молоденькой и очень перепуганной посетительницы, - покрывали брызги и разводы, по подолу висели зелёные, не вошедшие ещё в полную силу репьи. Но тело под платьем не было телом ссохшейся старухи. В руке - корзинка молодых малиновых листьев и дикого щавеля, за спиной - щедрая вязанка хвороста, собранного, как положено, на закате, близ брошенного дома, но шла она, почти танцуя, с грацией пятнистой куницы.
Ведьма поставила корзинку в тёмный сырой угол - простоит до утра - и нехитрым наговором подогрела свинину, так что запахло подпаленным мясом и шкворчащим на углях жиром. Села у зажжённой лучины и, закусывая угощение луковым пёрышком, смотрела, как покачивается под потолком кувшинчик. Взгляд её то перебегал на совок, в котором, аккуратно сметённые, лежали осколки стекла и маленький бумажный свиток, то возвращался к снадобью. Наконец, покончив с едой, подхватила и развернула бумагу.
Я был мечом в золочёных ножнах
И был кочергой, ворошащей угли,
И шёл так, скользя из кожи в кожу,
Я год за годом, как раб за плугом.
Но пусть я тысячу жизней прожил,
Всё так и не знаю, чья доля лучше:
Быть мечом в разукрашеных ножнах
Иль кочергою в углях шипучих.
- Вот так предсказания нынче делают, с подвывертом! Надо же... - пробурчала старуха, - Решила, значит, попробовать побыть и кочергой, а, малышка? Вот и правильно, никогда не знаешь, где потеряешь, где найдёшь...
Она не станет, конечно, показывать этого внучке, но Алиса была довольна. Старая ведьма была вовсе не из тех, кто предпочитает помереть на дедовских припарках, только б не признать правоту чужеземца. К тому же ей ох как хотелось утереть нос бестолковому сыну, пусть и не своими руками.
- Глупая голова твоя, Вайль... Жену потерял - не хватило! Дочку тоже попробуй теперь удержи. Думаешь, люди что твои ненаглядные монетки, главное - запереть покрепче, схоронить понадёжней... Ну, во всяком случае, этому тебя научила не я.
Она вздохнула. Облизав пальцы, загасила лучинку и пошла в свой закуток.
Лиза тоже поднялась к себе рано, оставив родителей, обнявшихся у огня, перебирать покупки, приятные воспоминания и прочую чепуху прожитого дня. Курительные травы и замшевые тряпочки, крошечные костяные грабельки - амулет к сбору первого урожая. Мягкие чехлы на старые табуреты - слишком уж давно они стоят без дела, грозя растопыренными ножками из угла веранды, что твой олень-рогач. Росток северной герани уже распускал полупрозрачные пучки корней в новенькой же круглобокой стеклянной вазе. В мешке шуршали сушёные финиковые яблочки, рядом лежало пол-унции фиолетового мха: торговец божился и клялся, что стоит развести его водой и намазать на северную сторону дома, он пойдёт в рост, и ещё правнуков Карловых будет радовать в безлунные ночи своим мягким, переливчатым светом. К Лизиным именинам был припрятан браслетик мелкого янтаря, диковинный булыжник с окаменевшей веточкой хвоща внутри да свёрток чёрной островной глины.
Что уж говорить о кладовке, где целая полка была расчищена для макового масла, квашеной редиски, каменного молока, тягучего клюквенного сиропа и черёмуховой муки. Уж ничем, казалось, не удивишь жителей портового городка, ан нет. Торговец с севера, румяный, дородный бородач, сейчас небось заворачивает стопки монет в мягкую оленью кожу, а к разгару осенних гуляний привезёт сюда ещё и старшого своего - перенимать отцовское мастерство.
Лиза постаралась ничем не выдать своего смятения родителям, но за закрытой дверью прошёл последний задор - не шёл из головы Глиняный господин, разгоняя и мечты, и глупые выдумки, которыми обычно забавлялась дочь горшечника перед сном. Полночи она проворочалась в постели, потом открыла окно, впустив ночной холод, и забылась в каком-то оцепенении.
Наутро в голове звенело, звериный запах новенького отцовского полушубка, ещё не уложенного в сундук, бил в нос, от холодного молока заломило зубы. Лиза бродила по дому, выглядывая в окна: куда ни посмотри, всюду нежное, щедрое, солнечное утро. В обломанных ветвях деревьев заглохла, затекла смолою боль, причинённая грозой, и сегодня они безмятежно перешёптывались: от бесстрашных кустов крушины на берегу, до которых долетали солёные брызги, до их дворовой лещины, стучавшей наливающимися молоком орешками в маленькое оконце прихожей, а от неё - к старым Дубам на пороге леса, о стволы которых и сейчас, когда дома подступили совсем близко, чесались ещё кабаны, а из их желудей мама пекла на Ночь Увядания тяжёлый, влажный хлеб - в память о старых временах и во славу Хозяйки Леса.
Лизе совсем не хотелось омрачать такой светлый день своими тревогами. Она ласково встретила Анабель, заглянувшую по пути из леса, где собирала для Алисы бледные, уродливые и к тому же ядовитые "гномьи сёдла". Похвалилась обновками, показала картинки в новеньком Атласе заморских земель, где девочки с удивлением нашли масляно-красных пустынных нимф из Подбрюшья, как называли юго-запад моряки, исполинские деревья, вырастающие прямо из солёного восточного моря, куда плыви хоть три луны, а берега не увидишь, и злополучные древние руины севера. Но Анабель пришлось уйти, когда грибы стали смердеть вовсе уж невыносимо. Лиза нерешительно покачалась на свежеоструганной деревяшке порога, пока наконец маленькая, но чувствительная заноза в пятке не убедила ее остаться дома, и поплелась в отцовскую мастерскую.
Несколько сильных движений пальцами - и вот на круге истончились и вытянулись бортики плошки, а юная мастерица с ног до самого кончика носа покрылась привычными брызгами мокрой глины. Когда посудина подсохла, Лиза бережно сняла её с круга и, перенеся на столик, опасливо склонилась над ней, заслонив от того, кому взбредёт в голову заглянуть в мастерскую. Рука сама собой потянулась к резцу... Появилось пухлое птичье тельце, потом - задорный хохолок, и вот вокруг бортика улёгся причудливый фазаний хвост, а на свободном пятачке распушилось выпавшее перо. Лиза убрала руку и уставилась в глаз-ямку, словно ожидая, что он моргнёт, потом перевернула резец и стала делать сквозные дыры, повторяя обводы рисунка. Она пронзала глину с таким ожесточением, как будто наказывала за коварство. Увидит ли какая-нибудь горожанка, что неровности на её сыре складываются в пернатого красавца? Или даже не взглянет, отрежет по шмату детишкам на хлеб да унесёт назад в кладовую? Что за вкус будет у того сыра? И считается ли это за колдовство?..
Потом, отскребая чан от налипшей глины, Лиза сжала её в кулаке и поднесла к глазам - толстенький, приплюснутый комочек с ложбинками от стиснутых пальцев. Напоминает отъевшуюся августовскую личинку, или, может, бабочкин кокон: похож на бурый лист, а прикоснёшься - обманка! Набухший, он полон жизни, что булькающий ведьмин котёл. Лиза покатала кокон на ладони. Уж не знак ли это, не обещание жизни? Новой жизни, что она могла бы выпустить наружу. Чудеса, застрявшие в старой съежившейся шкурке?
Лиза тихо отворила дверь, на цыпочках прокралась в свою комнату и сунула глиняный кокон в щель между стеной и оконной рамой.
На следующее утро ни свет ни заря Лиза трясла облупленную Алисину калитку, и вокруг её головы порхала на негнущихся крыльях рыжая бабочка.
Анабель шла к забору странной покачивающейся походкой. В туманном предрассветном мареве Лиза различила у подруги на глазах плотную повязку - вот оно что! Анабель приложила палец к губам: она ступала бесшумно, положившись на обострившийся слух. Вдруг стал таким громким голос травы, гулкая тишина валявшихся там и сям старых бочек, причмокивание мокрых листьев на кустах смородины. На миг Лизе показалось, что Анабель парит, не касаясь земли. Вдруг Анабель глухо охнула, ударившись о булыжник, и схватилась за ушибленную ногу. Морок рассеялся.
- Алисино грибное место, Змей её побери, - бубнила она, прыгая на одной ноге. - Что ни дождь, вокруг этой каменюки печерицы как повыскакивают...И как я о нём забыла!
- Ох, Анабель...ты посмотри на меня, пожалуйста!
Услышав, как дрожит Лизин голос, Анабель стянула повязку. И сразу забыла о ноющей ноге.
-Живая?! Как...вот глупая! Ну, твоё счастье, что ты сюда дошла! Бежим быстрей!
Она схватила Лизу за рукав и что было силы потащила гончарову дочку в лес.
Люди, заложившие первое бревно в основание Кармина - до первого каменного дома было ещё ох как далеко, да и сейчас ещё люди мало доверяли промерзающим зимою глыбам, - увидев неспешное течение местной речки, испив её сладкой, чистой воды и сорвав с нависающих над водой кустов тяжёлые ягоды терновника, назвали её Меламелью. И мёд, и хмель, и звон серебряных колокольчиков - всё в этом имени. Город всё же построили в стороне - в мелкой речке едва развернулась бы пара лодок, не говоря уж о торговых кораблях, да и чистая вода плескалась в колодцах высоко - хоть рукой черпай - даже летом. Но детей, даже самых мелких, горожане доверяли Меламели со спокойной душой - ребятишки купались, обрывали дикие сливы, строили и осаждали береговые крепости и приносили к семейному столу костлявых карасиков да раков почти в две ладони длиной, но ничего хуже щипков этих самых раков никогда не случалось ни с одним карапузом.
Иное дело - старица. Когда её старшая сестрица получила своё медовое имя, её уже затягивала ряска, и зарастали вокруг тропы зверей, некогда приходивших на водопой. Ныне же и брошенный камень уходил под воду без всплеска, без всхлипа, кругов на воде - и тех не дождёшься. О стыдных секретах, которые проглотил её грязный, безразличный рот, ходила дурная молва, но даже Алиса отказалась рассказать внучке, какое слово из сотни, какой шёпоток правдив - а какой нет. Изредка в воде пускали пузыри какие-то рыбы, но о них ничего не хотелось знать - и даже думать не хотелось о том, чтоб выловить да пожарить такую на прутике. Говорят, иногда эти рыбы выбирались на берег и гнилые сучья и жадно хватали ртом воздух: даже им не хватало его в глубине старицы.
Девочки, добежав сюда, в изнеможении опустились на траву и перевели дух. Здесь их не увидит ни одна живая душа. Только ивы окружают их, старухи-купальщицы: осторожно опустили одну ногу в воду и наклонились так, что серебристые волосы завесили лицо: не слишком ли холодна вода, не застудит ли их старые косточки? В тумане осторожно, расправляя смятые крылышки, начинала роиться мошкара. Пауки развешивали своё рукоделие на просушку. Анабель теребила осоку сучковатой палкой и смотрела на глиняную бабочку, купающуюся в редких лучах света. Не грубая поделка навроде детской свиристелки со вздутым телом и короткими крылышками. Не воздушное плетение золотых нитей, через которые просочилась да и вытекла вся жизнь, - такие по прихоти мастера вспархивают на причёску танцовщицы. Анабель уважала Лизино мастерство, но то, что порхало у неё перед глазами, было нерукотворным.
-Ты её не лепила, - кивнула она, поворачиваясь к подруге.
- И да, и нет, - виновато поёрзала Лиза.
Она рассказала Анабель всю коротенькую историю появления бабочки на свет. Потом добавила:
- Я никогда не задумывалась, но отчего никто из богов не покровительствует гончарному ремеслу? Земледельцы просят заступничества у Ячменного Человека - даже у мамы над граблями да лопатами висит его маленький алтарь, даром что нимфа и ей равно мил и злак, и последний сорняк. Рыбацкие жёны пускают по воде венки - пусть Змей ими тешится, а не человеческими лодками, а смилостивится - так и сельди косяк пригонит. Кузнецы почитают того, кого называют Верзилой, а истинного прозвания не говорят. Ну, про солдат говорить не буду - тут ты знаешь лучше меня. Кожевенники, свечники, пасечники...даже варщик клея и тот, верно, имеет своего какого-нибудь липкого покровителя. Но никакой самый завалящий бог не взялся опекать нас. Или отрёкся?.. Отчего так?
- Может, бог и есть, да впал в немилость, если уж война началась по его недосмотру. Если завтра на вас нападут кабачки и свёкла, Ячменный Человек вряд ли дождётся от твоей мамы булочки на алтарь.
- Неужели наш бог - какой-то злодей, при упоминании которого люди Хунти пыль за плечо кидают чуть не горстями, - проговорила Лиза с отчаянием, - ремесло-то наше мирное.
- Я так думаю, все беды от какого-нибудь неуёмного мага или царька, додумавшегося, как употребить глину во зло. Уж поверь мне, юбку просидевшей на жёсткой ученической скамье! Вечно так и бывает: жадина или глупец дров наломает, и приходит голод, война, разруха. Но людям такая история не по нраву: скучная, простецкая, стыдная даже какая-то: неужто дали себя так облапошить?! И начинает она сказками обрастать, что платье кружевами. И вот теперь в глухих деревнях на болотах старушки показывают детям козу и хрипят: «Придёт Глиняный Господин и заберёт тебя месить кровь в огромных чанах его мастерской!». Уж сколько меня в детстве пугали папашины друзья! Король-Рыбоголовый - это я уже говорила. А ещё сумеречные воины Старого Королевства - теперь уж, верно, перевелись, ведь у нашего соседа в казне и сушёной мыши не осталось. Да и в лучшие времена у них навряд ли вместо глаз были болотные огоньки, а на руках по семь пальцев! И Старый Попрыгун - этот вообще оказался спасителем нашего отечества, подумаешь, был у старика-полководца какой-то припадок. Или вообще просто подагра. Их послушать, даже добрая королева Марта должна была заявиться ко мне с гнилой драконьей головой на палке! Её я страсть как боялась - ты подумай, что за вонючая должна быть голова!
- И что за огроменная палка! - засмеялась Лиза, и у неё немного отлегло от души. - Все наши детские страшилки оказались в исторических трактатах, да? У народа, получается, короткая память.
Помолчала, потом снова взялась за своё:
- А на алтарях все фигуры-то какие? Бронзовые! Может, по-твоему, холодный металл изобразить неиссякаемое биение жизни, как божественность называют жрецы?
- Но ты б, конечно, предпочла, чтобы их делали глиняными, и добрые горожане запрудили бы улицы, гоняясь за своими великими богами в два пальца высотой!
Лиза утирала слёзы смеха, представляя надменных кузнецов - они всегда заносились, так как ведали тайны огня, хотя, по мнению Лизы, тот, что трещал в отцовской печи для обжига, был едва ли холодней, - почтительно толпящихся вокруг чумазого, сердитого и очень, очень маленького Верзилы. Она, конечно, постучала раскрытой ладонью по земле, прося прощения за беззлобное, но всё же осмеяние богов. Но дурное настроение как ветром сдуло.
- Наша Мать Дорог деревянная. Прежняя была бронзовой и свалилась на голову какому-то ночному вору - вот уж он проклял свои ноги, которые занесли его в бабушкин дом. Ух, говорят, крови было!.. Теперь мостит дороги где-то в глуши, на каторге - и рад небось, что легко отделался! Алиса решила, что Мать достаточно потрудилась и может отдохнуть под одним из своих перекрёстков, а новую взяла в дом деревянную, чтобы кур не зашибло. «А теперь и тебя, нескладёху!», - проскрипела она Алисиным голосом.
- Ууу, Анабель, у меня после твоих рассказов живот от смеха болит! Я всю жизнь прожила через дорогу от тётушки Алисы, но и подумать не могла, что она такая занятная!
- А жила бы с ней, так живот бы твой болел не от смеха, а от её стряпни! Вчера она удумала мазать омлет мёдом! Говорит - старинные рецепты. Ха, да разве б выжил людской род, если б так питался! А на прошлой неделе...
Лиза улыбалась во весь рот: частью от рассказов про ведьму, которая частенько забывала, что это еда должна быть вкусной, а зелья - отвратительными, частью от того, как здорово иметь подругу. Сколько всего она узнала за эти несколько долгих летних дней! И Анабель уже совсем не тот затравленный зверёныш, с которым она столкнулась тогда, выметнувшись из проулка. Тогда б ей и в голову не пришло шутить. А самой Лизе - лепить глиняные коконы и возмущаться несправедливостью богов.
- Постой-ка, - спохватилась Анабель, - помнишь, что Осанна говорила? Ты это летучее создание в хорошем расположении духа лепила?
- Ох...нет, честно говоря, я была так расстроена мировой несправедливостью, - протянула Лиза, - тем, что мне нельзя делать то, что хорошо получается, и тем, что не будет никаких чудес, и всей этой стариковской выдумкой про зверолюдов, и тем, что бога нам не досталось. И моя бабочка получилась злая?
Она протянула руку, и в тот же миг раздалось шуршание глиняных крыльев, и бабочка уселась ей на палец.
- Зная тебя, разве что ну очень ворчливая, - вздохнула Анабель, наклонившись и пристально рассматривая насекомое, - может, будет прилетать к людям по ночам и жаловаться, навевая унылые сны. Вот уж чудовище, достойное упоминания в атласах... Ты смотри, и ножки как настоящие, и волоски на толстом тельце, и хоботок. Только всё глиняное. Думаешь, ей надо питаться? На крыльях капельки то ли росы, то ли тумана, а ей хоть бы что! Ты ведь её не обжигала?
- Нет, об этом можно и не думать, печь загрузить - целое дело, вполглаза за таким не приглядишь, так что папа непременно увидел бы. Он и так наверняка меня пуще прежнего пасёт после разукрашенных мисочек.
- Ты что, думала, как бы ещё их таких напечь?!
- Но посмотри, какая она красивая! Какая маленькая и сильная: наверняка её просто так не сомнёшь в кулаке. Ей бы подружку или две...или нет, - она посмотрела на вытянувшееся лицо Анабели, и голос у неё совсем стих. - Ты считаешь, не стоит мне даже об этом думать, да?
- Это тебя до добра не доведёт! Уж поверь, я сбегала из дома, дурила важных чиновников и дерзила придворным, но это всё детские шалости по сравнению с тем, чтоб нарушать старинные запреты. Ведь это можно назвать и запретной магией. Как...ты понимаешь! Как тех магов, которые не гнушаются рыться в братских могилах! Так что это ни чуточки не забавно. Пообещай мне, что больше не будешь этого делать.
Лизу передёрнуло. Ещё вчера она была уверена, что не сможет принести в мир никакого зла: глиняные зверьки, волшебные плошки на подмогу хозяйкам, плитка, на которой ноги сами пускаются в пляс. Она даже малышкой червей не располовинивала, как ей в голову придёт оживить что-то смертоносное или отвратительное! Но если её дела и впрямь достойны моровых магов...
- Хорошо...хорошо, Анабель, обещаю тебе никогда больше не пытаться сделать из глины что-нибудь живое или волшебное, пока мы обе не удостоверимся, что это доброе и неопасное дело! Так сойдёт?
- Эх ты, всё веришь в лучшее! Но да, душа моя будет спокойна теперь.
- Но эту бабочку я убивать не буду, да и тебе не позволю!
- Да ты подумай, сколько ты всяких зловредных комаров погубила за свою жизнь, капустных гусениц и жуков-вредителей, и ни о ком из них не пожалела. А тут какая-то малая тварь, которая неизвестно ещё, чувствует ли что вообще! Ну что ж ты предлагаешь с ней делать?
Бабочка невозмутимо продолжала сидеть на Лизиной руке. Осанна говорила, глиняные создания отличаются неповиновением, но эта как будто ждала хозяйкиных приказов. Лиза наклонилась и зашептала, как любит её, маленькую, но не может защитить. Ей на ум пришли давешние картинки развалин из Атласа, и она принялась уговаривать крылатую лететь на дальний север. За Старое Королевство, за леса, где там и сям высыпали деревеньки любителей черёмухи и квашеной редиски, туда, где медленно разваливаются серые башни, а у редких полудиких жителей и сил не достанет гоняться за одинокой бабочкой... И когда девочка совсем уже выдохлась, летунья слегка качнулась, как будто кивая, вспорхнула, зависла на миг над серой гладью воды и унеслась прочь. Лиза смотрела, как мелькает рыжее пятнышко среди мшистых стволов, пока оно вовсе не исчезло. Анабель запрокинула голову, пытаясь высмотреть среди ветвей солнце.
- Ты смотри, и впрямь поняла, двинулась на север! - Покачала она головой. Лиза зашмыгала носом. - Ну полно тебе! Увидели б её в храме Прях, так не пожалели бы! Другое дело - безлюдные места. Ты сама знаешь, как глина хранится - черепок может триста лет в земле пролежать, и хоть бы что ему! Нас ещё переживёт твоя бабочка.
Анабель стиснула Лизины плечи так, что у той клацнули зубы и захрустели косточки, но гончарова дочка и не подумала отстраняться.
Домой возвращались долгой, кружной дорогой. Анабель, прикрыв глаза, балансировала на трухлявых стволах, проскальзывала под тяжёлыми еловыми лапами или срывала на быстром ходу неприметные стебельки лесных цветов. Лиза так и не поняла - неужто подруга узнавала их, будто пчела, по тонкому аромату? Получалось пока с грехом пополам: волосы все слиплись от паутины, а один потревоженный ткач и вовсе висел у Анабель над ухом, горестно простирая лапки. Руки нещадно саднило от падений и схваченной по промашке крапивы. Лиза то и дело поднимала и отряхивала её, но готова была поклясться, что подруга стала ловчее и проворней обычного, будто Осанна одними словами вдохнула в неё надежду. Что ж, быть может, проклятия и обереги - просто морок, страх предсказанной неудачи?.. В отличие от глиняной магии, конечно, сказала она себе. Тут уж всё вещественней некуда.
Лиза и раньше частенько увлекалась чем-нибудь, да так, что могла часами смотреть затуманенным, невидящим взглядом на древесные прожилки на стене, видя очертания старых карт, сплетения рук, вздымающийся вал штормового моря. Чего стоили одни бродячие актёры из Семиградья, дававшие «Историю Кормчего» три дня кряду позапрошлым летом, и каждый раз история была неуловимо иной! Или книжка-игрушка, которую забыла у неё соседская внучка с сонными глазами: Лиза провела всю долгую зиму, перепрыгивая со страницы на страницу так, чтоб заморский царевич спас любимую, вызволил из клетки волшебную птицу и собрал золотых яблок. Или та огромная обвалившаяся нора, которую она нашла в лесу и три недели раскапывала, а сердце замирало от сладкой дрожи: наверняка там тускло блестят прикопанные сокровища или расписаны сценами древних битв стены обвалившихся палат. Пока один старый грибник не пожалел перемазанную девчонку и не рассказал, что раньше здесь жил здоровенный барсук, да предпочёл убраться подальше от людей. Добрый старик! Иногда Лиза оказывалась у его пахнущего лишайником прилавка на рынке и неизменно краснела.
Даже на жреческих процессиях, давно ставших для многих пресной рутиной, она так и трепетала, подставляясь под брызги освящённого молока и распевая заученные с колыбели гимны. Ей не о чем было особенно просить богов - просто хотелось быть частицей чего-то прекрасного, торжественного и огромного.
Но здесь она была бы не наблюдателем, которому остаётся кусать пальцы в ожидании развязки, не старьёвщиком, собирающим последние крохи великих событий давнишнего прошлого. Она сама могла бы творить волшебство, изумлять и радовать. Теперь зимними вечерами детям у огня рассказывали бы о ней, способной вдохнуть жизнь в глиняную болванку...
- Ого! - огорошено подумала Лиза, - и это мои собственные мысли! Мои, а ведь ещё полчаса назад я блаженно размышляла о мисочках и плитках. Всю жизнь было легко различить: вот - тёплые объятия родного города, который от века не видел бедствий, а вот - огромный мир подвигов и великанов, в который я попаду разве что во сне. Но если стена между ними станет тоньше соломенной циновки, тоньше бумаги, неужели я удержусь и не проткну её хотя бы пальцем, чтобы узнать, что шумит и бурлит на той стороне?.. Сегодня порхает над лесами глиняная летунья, а завтра, может, Меламель запрудили б гигантские рыбы с собачьими головами, а по дорогам, уворачиваясь из-под лап шагающих деревьев, ластились бы к прохожим выверны?.. Анабель оказалась куда мудрее меня!
Лето пролетело незаметно, за рассматриванием Атласа, лущением горошка, весело звенящего о бортики медных мисок, и низанием браслетов из ракушек. Анабель научилась этой затее от Лизы и так навострилась, что теперь и запястий-то её не было видно под рядами ребристых красно-белых морских ушек. Видел бы её теперь Вайль, её, в гостях будто бы случайно забывавшую драгоценные брошки в уборных - служанкам на радость! Цыплята подросли, и Кубышка с Пескариком оказались, к великому огорчению Лизы, петухами. Пока их сёстры вдумчиво копали червяков, они задирали друг друга, кувыркаясь в пыли перед домом и теряя перья. Груша предрекала, что нрав их будет только портиться, и середину зимы им предстоит встретить на столе, в хрустящей корочке и с яблоками в брюхе.
Забыв о глине, подруги сбивались с ног, собирая чудесные летние новости: в заброшенном саду одичалая и крайне злобная кошка вывела потомство, однорукий Густав поймал такого сома, что его жарили и ели всей улицей, а однажды поздним вечером на Кармин опустилась стая белых пчёл и устроилась на стенах домов, вздрагивая и трепеща крылышками, - никто не смел выйти за дверь в темноте, чтоб случайно не прикоснуться к шевелящемуся ковру, - а наутро, едва отогревшись под слабеньким солнцем, снялась и полетела дальше, и больше о ней не слышали, только храм Прях ещё три дня сочился мёдом. Сырную форму с фазаном продали такой рассеянной вдовушке, что она охотно съела бы и пирожок из пакли с воском, так что её отзывов ждать не приходилось. У Лизы впервые принесло плоды маленькое персиковое деревце, а Анабель каждое утро возвращалась от злополучного булыжника с охапкой печериц, и милостью Груши им частенько доводилось лакомиться запечёнными грибными шляпками, доверху набитыми сыром, луком и хлебной крошкой, и персиками в сливках.
Лиза подходила к гончарному кругу так редко, что Карл уже стал беспокоиться, а если и подходила, из-под её рук выходило что-то невообразимое. Ручки кувшинов, похожие на развевающиеся конские гривы, чайники о трёх тонких ножках, огромные миски, один край которых вздымался и нависал над чашей штормовой волной. Карл только подымал брови и ронял забытую самокрутку, вертя странные поделки так и эдак. Но на рынок всё-таки относил, боясь совсем разохотить Лизу заниматься ремеслом. К его удивлению, к вечеру глиняных уродцев не оставалось: карминцы косились на эдакие излишества с молчаливым укором, но у гостей из городов покрупней прямо глаза загорались: там любили удивляться и удивлять. Карл, поначалу надеявшийся только отбить деньги, уплаченные за глину и дрова, приятно поражался полновесным серебрушкам.
Вот и недавно, например, семиградский мореход стоял у прилавка Карла и только присвистывал, глядя на причудливые фиалы, черпаки и широкие, как раскрывшийся цветок, чаши для вина.
- У нас таких уж без лишку сто лет не делают, горшечник! Сколько сил, поди, уйдёт на эту длинную тонкую ручку, так мастер и думает - да ну, пусть черпают бронзовым ополовником! А покупатель, которому боги отмерили столь же мало ума, и рад монетку приберечь, - он задумчиво погладил острый подбородок, - Это ж просто срам, что теперь за новеньким черпаком взамен разбитого надо отправляться под парусом. Покупаю всё, почтенный, покажу на городском совете - пусть знают, что соседи блюдут наши традиции вместо нас!
Анабель прошла по поваленному дереву, на котором они впервые разговорились с Лизой, сотни раз: босиком над летней Меламелью, иссохшей настолько, что на отмелях там и сям показывались карпьи горбатые спинки. Потом, как похолодало, - в кожаных башмачках, ещё позже - на руках по скользкому, разбухшему от осенних дождей дереву. Пугала Лизу так, что у той захватывало дух, морщилась от сползшей на нос и немилосердно щекочущей рубашки, ругалась на чём свет стоит на проползавшую мимо и не преминувшую куснуть многоножку. Но - ни разу не оступилась. Ошеломлённое непроглядной чернотой, пытающееся сохранить шаткое равновесие, тело и думать забыло о магии, этой изощрённой игре ума, и бросило все силы на выживание. Стоило снять повязку, ловкость почти покидала её: ноги всё ещё были покрыты синяками от самых щиколоток, а нос - весь в царапинах, и Лиза вежливо, но твёрдо выставила её из своей мастерской после того происшествия с бадьёй воды, железной гирей и стопочкой новых подносов для таверны. И пусть! Зато с закрытыми глазами Анабель могла почти всё: натаскать воду из колодца, вычерпнув из ведра головастиков, найти по запаху шалфей на грядке, а по надтреснутому возмущённому голосу - чёрную курицу, которой надлежало поделиться парой перьев. Срезать со сливы, которая давно забросила плодоносить, живительную смолу. На ощупь найти в бадье с камушками известняк, сплошь покрытый обломками ракушек, истолочь и замесить лучшее в Кармине средство от зубной боли.
С повязкой она совершенно преображалась: оставаясь для соседей невидимкой, вслепую она могла бесшумно пройти через полгорода до булочной и испугать белобрысого, кругленького, как подходящая сдоба, Бонина своим заказом до икоты. Выбитый из колеи, по полдня он ещё посыпал сахарной пудрой грибные коврижки, вбивал одно за другим в тесто десяток яиц, пока не опомнится, - вся улица ела в такой день праздничные куличи вместо простого хлеба, - или скармливал дворовому псу пирожные-поцелуйчики, а не чёрствые вчерашние корки. У довольного пса уже начинали лосниться разжиревшие бока, Бонин тоже не особенно возмущался: много ли может случиться с неповоротливым пекарем? А так есть что обсудить с никуда не спешащим покупателем, пока не звякнет колокольчик над дверью.
Встретили День Урожая с его огромной тыквой, доверху полной дымящимся супом, и булочками-астрами, суховатыми, но прямо-таки ажурными. Груша отнесла одну на алтарь Ячменному Человеку в благодарность за мягкое лето, а Лиза оставила свою на салфеточке на дальней полке - хорошая примета, если долежит до возвращения перелётных птиц. Отец полагал, примета осталась как напоминание о суровых старых временах, когда голод был не редкостью: если не посягали на неё - значит, зимние трудности обошли стороной. Как бы то ни было, булочка не портилась и не плесневела, и Лиза ещё малышкой любила раскрошить сухие лепестки для бесстрашных и непоседливых желтохвостых соек. Потом она подумала и прокралась на кухню за ещё одним выпеченным цветочком. Если бы всё же существовал бог гончарного ремесла - за этот год следовало бы возблагодарить и его.
Встретили Ночь Увядания - самую разгульную в году, несмотря на пощипывающий мороз. Листья уже скорчились под первым снегом, посеревшую траву прибивало к земле крупинками ледяного дождя, но люди топтали её, танцуя, раскрасневшиеся, в развевающихся шарфах и накинутых на плечи шубах, и смеялись. Огромные костры отбрасывали их тени, похожие на многоруких великанов, и этим великанам были нипочем холод и мрак, они презирали опасность и славили жизнь, дремавшую в тепле подземных недр.
Зима уже вступила в свои права, укутав город и окрестности в липкое покрывало снега, превратив улицы и проулки в хитрые лабиринты, и только море, высунув синий язык, слизывало дважды в день снег с набережных и причалов. Лес затопила зимняя тишина, только еле-еле, будто доносилось из волшебного шара, было слышно вдалеке постукивание топоров лесорубов, да дятел царапал кору лапками, приноравливаясь, как бы подковырнуть жучка, да потрескивал лёд на Меламели, похожий больше на сахарную глазурь. Лиза обернула плечи Анабель тёплым одеялом, с тревогой поглядела, как от разгорячённого тела подруги поднимается парок, и сунула ей в руки кувшин с подогретым смородиновым соком.
- Послушай-ка! Маме по секрету рассказал Густав, а тому Найда-подавальщица, а уж она видела своими глазами...в общем, вчера в таверне играли заезжие музыканты!
Анабель подняла на подругу глаза, и вид у неё был самый что ни на есть страдальческий.
- Ой, только не начинай...
- А что, пошли, пока полгорода не прознало! У них всего-то барабаны да ещё махонькая арфа в локоть высотой, зато их девушка из таких краёв, о которых и Писец небось не знает! Умеет петь на два голоса одновременно и вроде как колдовать: когда умолкла, у её ног блестело полновесное серебро - пола не видать под ним было! А зеваки очнулись и не помнят не только о чём песня была, но и как кошели свои развязывали! А самое удивительное - хоть бы кто пожаловался! Так им волшебная песня понравилась. А ещё с ними близняшки из Семиградья, конечно же, великие шутники! Густав, пока об их потешных песенках рассказывал, аж пунцовым сделался, - Лиза хихикнула, - ну как?
К её разочарованию, подруга не высказала никакого воодушевления. Ну что ж, Лиза не сдавалась: если поуговаривать, поупрашивать, а потом и вовсе наврать с три короба, Анабель почти наверняка рассмеётся и махнёт рукой.
- Лиз, нам скучно вдвоём, что ли? Мы и без того каждый день до упаду хохочем, на что нам какие-то прибаутки...
- Эй, зима-то в самой поре! Теперь до первой капели ничего интересного не случится. Ну не хочешь шуток, так хоть девушку послушаем, новые песни разучим: прежние надоели, уже и мамины даже слушать мочи нет! Каждое утро, только дверь приоткроешь, слышишь: месит она хлеб и намурлыкивает, как летела горлица над замёрзшим морем, и язык змеиный лизал ей крылья. И без того не самая весёлая история, хоть и впрямь зимняя, а натощак такое слушать...уже кажется, что и жизнь такая же длинная и унылая, как рыбацкая песня! Ну...?
- Нет, нет. Мало ли, кто там будет...
- Что ты имеешь в виду? Я же тебе сказала, два музыканта, девушка и ребята близнецы! Вот здорово иметь близнеца... Или ты про городских? Дай подумаю...- и она начала перечислять тех, до кого, по её мнению, мог дойти этот секрет.
Анабель вздохнула, сдаваясь, и покрепче завернулась в одеяло. Вид у неё был осунувшийся и жалкий - как у той девчонки, которую посылали среди зимы по первоцветы.
- Ты же слышала о моей маме? - нехотя спросила она.
- Ну... - озадаченно протянула Лиза, - Вообще-то никогда особо не задумывалась. Ты ничего не говорила, и я решила, она...решила, Пряхи сделали последний стежок на её покрывале. Прости меня, если это не так! - торопливо добавила она.
- О, это ничего, - усмехнулась Анабель. - Моя мама и вправду жива и благополучна, только уже лет пять я не видела её после того, как она прямо из мужниного дома сбежала с музыкантом! А знаешь, что так похоже на мою маму? То, что она выбрала не златокудрого лютниста, а какого-то парнишку с дудой, стоявшего всё время в тёмном углу. Вот в этом она вся - сделать такой выбор, который обычному человеку и в голову не придёт!
Лиза изо всех сил старалась сдержать улыбку. Хоть её подруга и возмущалась для виду, кажется, говорить об этом доставляло ей большое удовольствие и даже некоторую гордость. Вон как разрумянилась, и глаза блестят. Наверняка Анабель, с её вечно упрямо вздёрнутым носом, пошла вся в маму.
- Один ветер в голове! Вот она так же и за отца моего вышла. Представь, появляется при дворе какой-то парнишка, бледный, оборванный и долговязый, зато рассуждает обо всём, начиная от лошадиного корма и кончая заморской торговлей, да так точно и верно, что благородным господам остаётся только уткнуться в свои бокалы и перепелиные ножки, чтоб случайно не опозориться. Конечно, не проходит и полугода, а жрец уже накидывает на их склонённые шеи моток льняной пряжи и призывает Прях оберегать этот союз. Мамины родственники взбеленились, чего она и добивалась, - она-то из старинного рода, а у жениха и головы преклонить толком негде: снимает две комнаты на продуваемом ветрами чердаке! Ну, оказалось, это дело наживное...В отличие от счастья.
Девочки помолчали. Потом Лиза, смущённо теребя пуговицы шубки, спросила:
- Злишься, что она тебя бросила?
- Да какой там! Злюсь, что она меня с собой не взяла. Каталась бы сейчас по городам и весям, авось, пристроили б меня за барабаны или трещотки какие, что там полегче. А я осталась со скучным-прескучным отцом, и самым весёлым занятием за последующие годы, как сейчас помню, было сравнение урожайности гороха и бобов на истощённых почвах! После долгих мытарств пришли к выводу, что прибыльней горох. Так собой гордились! А местные землепашцы взяли и сказали, что привычки они поменяют, когда столичная наука придумает что-нибудь вкусней зелёных бобов с солью к пиву! Ты б видела папино лицо.
- Ну, ему наверняка было обидно не меньше, чем тебе, когда жена сбежала.
- Ты удивишься, но через какие-то жалкие пару месяцев он уже женился на другой! Она очень милая, большеглазая, пустоголовая болтушка, неугомонная, как маленькая птичка, - шутка ли, доверенная подруга королевы. Целыми днями щебечет и плетёт игрушечные интриги во дворце. А между делом родила одного за другим двух крепеньких младенцев - и сама не заметила, наверное. Да, если б не эти младенцы, я была б уверена, что встречаются они только на приёмах и званых ужинах - отличная пара для папочки!
- Ого, - Лиза помотала головой, пытаясь освоиться с новыми знаниями, - У тебя и братья есть! Почему ж ты никогда не рассказывала?
- Потому что твои родители, кажется, вполне довольны друг другом и собой. Так что навряд ли ты поймёшь...прости. В любом случае, как ни проси, а на глазеть на музыкантов тебе придётся идти одной.
Лиза открыла было рот, чтобы сказать, что никаких дудочников там не было и в помине. Потом поняла, что это не имеет значения, и вместо всяких слов порылась в кармане и протянула Анабель покрытую каким-то налипшим пухом, но всё ещё сияюще-алую засахаренную вишню.
На ярмарке Середины Зимы купец в старомодном сюртуке, пожаловавший из Старого Королевства продавать самоцветы - большей частью резные гагатовые броши для пожилых кумушек, - насыпал Лизе целый мешочек тонких малахитовых обрезков, обломков и прочей каменной трухи и научил, как делать из них переливчатую, как павлиний хвост, глазурь.
- Если вдруг волнуешься, что ввела меня в расходы, то не стоит. В наших краях броские цвета не в моде. Чего не скажешь о вашем городе, - он завистливо кивнул на крыши портовых складов, выкрашенные в последние сухие осенние деньки в "королевский синий".
- О, городской совет решил, это должно польстить Змею, нашему кормильцу. Ну а тем, кто приглядывает за столом и кровом, непременно полюбятся тарелки, украшенные, как подсказывает Ваше мастерство, - она спохватилась, вспомнив, что выше всего на его родине ценится учтивость.
- Да что же это за околесица! - не выдержал и забасил сосед-торговец, пожаловавший с неблизкого севера, - Что за горшок такой дырявый, что нужно его камнем покрыть, чтоб не протекало? Дырявый, как ваши головы. Да испокон веку сполоснул горячий горшок в свежем молоке - и опять в печь! И красиво, и удобно, и богам угодно. Да ты попробуй, девочка, от прадедовой науки нос не вороти.
Ювелир, совершенно забыв об ошарашенной Лизе, выкрикнул пару обидных замечаний насчет житья в дуплах по дедовой науке. Северянин не растерялся и ввернул словечко о каменных подвалах, где крыса повесилась. Напоминать жителю Старого Королевства о бедности, метущей их родину пыльной метлой - не было ничего обидней! Лиза протестующе пискнула, а почтенные мужи уже стояли посреди прохода, надувая щёки и прикидывая, как бы ухватить неприятеля за ворсистый сюртук или оленью шубу и не получить при этом тумака. Какой-то мальчишка заулюлюкал, стекольщик выбежал из-за прилавка, пытаясь хоть своим телом защитить хрупкий товар. Продавец горных вязаных шалей закричал, что позовёт стражу, но был не в силах отойти хоть на шаг от своего сокровища, пахнущего козьим молоком и столь лёгкого, что того и гляди малая пташка подхватит его и понесётся утеплять гнездо.
Положение спасла Лизина мама, вдруг появившаяся между забияками. Бледно-розовая накидка длинными фалдами ниспадала на пышные зелёные юбки, и на миг обоим показалось, что это не женщина перед ними, а сказочный бутон зимней повилики. А когда они сморгнули, от боевого запала не осталось и следа, а достойная госпожа, опершись о предплечье ювелира, уже склонилась и рассматривает его товар.
Догадавшись, чего ждёт от неё Груша, сама она проскользнула к прилавку северянина. И охнула. Поделки из ледяной ольхи она видела впервые в жизни: полупрозрачные и зернистые, то ли каменные, то ли сахарные, матово мерцающие, на ощупь - она не удержалась и погладила деревянную игрушку рукой - они были тёплыми и гладкими, как шерстью натёртыми. Ледяная ольха росла на самом краю мира, цепляясь узловатыми корнями за берега обжигающих серных родников, а её мелкие, круглые белые листья никогда не опадали и трепетали даже в безветренную погоду. Бог весть что она высасывала из мрачных северных низин, но местные народцы почитали её наполовину священной, наполовину проклятой, и живой не рубили, а засохшие корчевали и тащили, пока родники не скроются с глаз, и только там подступали к ней с железом.
Ничуть не жалея, Лиза развязала отощавший кошелёк и купила на последние деньги игрушку: стоило потянуть за верёвочку, два жёлтых оленя склоняли головы и скрещивали рога, отчего летели самые настоящие искры и поднимался серный дымок. Подарит Анабель - с таким чудом ей не придётся вздыхать о пропущенной ярмарке! Откланиваясь, она смущённо поблагодарила купца и за премудрость в гончарной науке, так что он аж сощурил глаза от гордости. Дело улажено!
Проходя мимо палатки ювелира, она увидела, как Груша, беспощадно отзывавшаяся до того об унылых цветах и упрощённых узорах - люди выбирают самую грубую работу, сокрушался мастер, лишь бы всё как в славные старые времена, - взяла в руки каменного хранителя в ладошку высотой и примолкла. Домовой дух, оберегавший когда-то каждое жилище, теперь встречался разве что на дальних хуторах: когда через луга и нивы и до соседа-то еле докричишься, небесную подмогу и покровителя хочется иметь поближе. То ли дело город: в нём, набитом храмами и алтарями, как соты - мёдом, только шепни - и тебя услышат.
- Яшма совсем простая, у вас вон на подсвечники и то получше пошла, а работа какая! Как живой же, - удивлялась Груша. Хранитель, исполненный достоинства дед, держал перед собою плошку, на которой мерцал и курился уголёк. Уголёк? Да нет, лишь выступ камня. Но как резец мастера поймал и раскрыл его внутренний огонь!
- Каким же ему быть, это ж наш, домашний.
- Значит, не продаётся, - разочарованно протянула Груша.
- Да нет, продаётся как раз, - тут уж и у Груши, и у дочки перехватило дух от изумления. Это же как родича продавать!
- Ну что вы на меня смотрите, как на преступника, - развёл руками ювелир. - Жрецы у нас стали поговаривать, что своего хранителя иметь - это, мол, оскорблять богов отечества недоверием. Пока вожу его с собой повсюду, но разве кочевая жизнь может быть хранителю по нутру? Так что чем дожидаться, пока жрецы придут за ним с молотками, пусть лучше дедушка новый дом найдёт.
Груша нахмурилась. Ругать чужие обычаи - последнее дело, но это и слушать-то стыдно.
- Мы с радостью приютим твоего хранителя, - она вложила в руку ювелиру полновесные монеты, - уверена, мы поладим. Но как только законы переменятся - возвращайся за ним в дом Корина-гончара.
Каменный гость, заботливо укутанный в бумагу, расположился в мотке серой пряжи и отправился оберегать очаг Коринов. Груша не сомневалась, что дед-хранитель и старый дом на окраине понравятся друг другу - о, им будет о чём поскрипеть половицами по ночам!
А Анабель этим же вечером распустила узелки, достала заветный кувшинчик и впервые хлебнула из него.
Максим пришёл на вырубку, как всегда, раньше товарищей. Изо рта шёл парок, но солнце припекало уже не по-зимнему, а на кусте высвистывал нехитрую песенку полудикий воробей. Ничего, за зиму успели нарубить достаточно, а как проклюнется первая листва, лесник обойдёт свои владения, пометит особым знаком деревья, которые так и не пробудились после зимнего сна и теперь пойдут на уголь, - вот и ещё работёнка. От этих мыслей Максим удовлетворённо присвистывал и перетряхивал на ходу тряпицу, в которую жена завернула обед: хлеб с маслом, несколько толстых котлет да упругую луковицу - уж на что она была мастерица их хранить! Ребята на обеде опять завистливо заворчат, увидев его красавицу и сравнив со своими, сморщенными и кособокими, в жёлтых космах проростков! Максим как раз прикидывал, не съесть ли одну жирненькую котлетку уже сейчас, когда поднял глаза - и так и ахнул.
Над пеньками порхала маленькая тень, то прыгая, то скользя вбок, то переворачиваясь в воздухе. Порой она пропадала, то ли крадучись, то ли ползя в лабиринте пней и обрубков, и Максим ёжился, невольно заглядывая себе за спину. Потом гибкая фигура неожиданно возникала и вновь плела свой странный танец. Вот она сбежала по поваленному стволу, потом вдруг так отогнулась назад, будто была не человеком, а свечкой, обмякшей на жаре. Обхватила ладонями необструганное дерево, перекинулась через голову, проскользнула под стволом - хотя Максим мог бы поклясться, что он бы туда и ступню не протиснул, - и снова появилась. Бывают ли зимние лесные духи? Он замотал позабытую котлету, засунул свёрток за пазуху и решил подождать Ганса.
Ганс настоял на том, чтобы подождать Яна. Ян, недовольный простоем, выслушал товарищей, сощурился и поглядел на неугомонного плясуна, заслоняясь ладонью от солнца.
- О, так это же Алисина внучка!
- Ты смеёшься над нами, чудак? Такая растяпа, что её снулая щука на рынке укусила, и по брёвнам скачет?
- Ну она самая и есть! Однорукий Густав говорил, она каждый день в лес ходит, а возвращается вся взмыленная. Вот и скачет, чтоб вроде как уравновесить свою ловкость с проклятием. Так на так - вот и выйдет нормальный человек, ага?
- Верил бы Густав, что с магией «так на так» работает - он бы в лодку свою зачарованную и ступить боялся! - гоготнул Ганс, - через её дно ракушки в реке не только разглядеть можно, но и собрать!
- Охолони, - заступился Максим, - на уху к нему приходишь с самой большой своей миской, а лодка, значит, недостаточно хороша?
Ян махнул рукой - оставишь их, и будут спорить до вечера, - и вышел на вырубку.
- Доброе утро, маленькая госпожа! - со всей мочи прокричал он.
Девчушка остановилась, пошатываясь, неопределённо взмахнула рукой и продолжила своё замысловатое скольжение. Он посмотрел на повороты, круги и петли, и странное сравнение пришло ему в голову: так, говорил знакомый бортник, пчёлы танцуют перед сёстрами по улью, чтоб показать, где видели цветы. Лучше не отрывать её, понял Ян и отправился подгонять товарищей.
Когда все три топора уже слаженно стучали о древесину, а лесорубы отирали со лба первый добрый трудовой пот, Ян вскинул голову и увидел, что девочка будто бы поклонилась, а после рухнула, как подкошенная, в утоптанный снег. Он бросил топор и подбежал к ней.
- Эй, малышка, ты в порядке? Упала, ударилась? - девочка скорчилась, как раненый ежонок, и стискивала рот рукой. Хоть бы ещё не испугалась их, чужих людей! - Меня зовут Ян, наверняка в городе меня видела! Как тебе помочь?
- Нет, всё в порядке...Ян, - прохрипела Анабель, с трудом справившись с тошнотой. Она кое-как приподнялась, цепляясь за дерево и морщась от едкого привкуса и выжигающей голову боли, - иноземная знахарка дала мне снадобье, но какое же оно гадкое! Ничего не поделаешь. Уж прости, что помешала вам.
Ян тревожно посмотрел на её белое лицо и замёрзшие слезинки в уголках глаз. Ещё чего не хватало! Пока он ответственный, никакие девчонки на его вырубке помирать не будут. Он отошёл пошептаться с товарищами, и вскоре Анабель под нос сунули что-то резко пахнущее. Какой знакомый, приятный запах! Как будто выдёргиваешь из рыхлой, жирной земли...луковицу? Анабель подняла глаза - и впрямь луковица! Белый бочок приветливо посверкивал на солнце. Она вспомнила крошечный бабкин погребок, к исходу зимы похожий на подземный сад кобольдов: чахлые жёлтые проростки, слепые побеги картошки, сладковатый дух гнилой мушмулы - по старинным рецептам опять! - да странные светящиеся грибы в углу.
- Откуда такая красавица? - выдохнула она.
Максим польщено засмеялся.
- Вот, угощаю, - и протянул крошечный берестяной коробок с солью, - и беспамятного на ноги поднимет, неужто какой-то там лекарский дух не перешибёт?
Анабель с радостным удивлением поняла, что тошнота и впрямь уступила место здоровому звериному голоду, как частенько бывало в добрые времена, когда она упражнялась вслепую, и вгрызлась в сладковатый, хрусткий плод.
Через десять минут четверо уже весело гомонили: Максим небезосновательно чувствовал себя спасителем и ничуть не расстроился, пряча за пазуху оскудневший припас. Ганс был сражён тем, как беззлобно Анабель приняла его насмешки, а после ещё и рассказала историю о том, как споткнулась о свинью, которая от страха вынесла хозяйские ворота, и о давешнем происшествии в гончарной мастерской. Все бы так умели смеяться над собой, повторял он, поводя глазами в сторону Максима. Ну а Ян был просто рад молодой и бойкой живой душе.
Ещё через полчаса Анабель попросила запасной топор. Ганс с шутками и прибаутками проводил её к корявому деревцу - бог весть зачем такого нескладёху срубили.
- Пальцы себе не отруби, - со смешком предупредил Ян. Когда Анабель примерилась, погладила узловатый ствол и закрыла глаза, ему стало уже не до смеха. - Эй, тут шишками уже не отделаешься!
Но посмотрев, как она осторожно, без замаха, то постукивает, то легонько поглаживает по деревцу, снимая стружку не толще паутины, он успокоился. Конечно, что ей знать, городской девочке, о дереве. Разве только в младенчестве играла с можжевеловыми чурбачками - в богатых домах благоуханное дерево считают чуть не целебным. Пусть забавляется - кому нужна эта коряга.
А Анабель тем временем узнавала о дереве: по бугоркам, по вмятинам, по соринкам и узору жучьих дорожек. Какой бесснежной была весна, когда оно проклюнулось и выпустило на свет первые листочки - и какая хрупая от этого его сердцевина. Жарки ли лета в Кармине, солона ли прибрежная почва. Как глодал его заяц, но не извел, и где грызла оголодавшая по зиме белка. Где было пять лет тому гнездо маленькой сипухи, а где, тяжело оттягивая ветку, висел пчелиный улей, пока мальчишки не разворошили его. Как они справляли победу и лакомились под кривыми ветвями душистым мёдом, а с первым дождём, смывшим с обломков сот липкие потёки, сладость добралась и до него. Как этой осенью пара огромных медведок изгрызла его корни и оставила увядать на морозе.
Не останавливаясь, Анабель отломила веточку и сунула за пояс - дома поставит в старый кувшин, да на окошко - вдруг вздумает корни пустить.
Когда стук топоров затих, и Ян объявил долгожданный обед, она открыла глаза. Перед нею лежал сияющий, золотистый, как масло, столп - назвать его бревном не повернулся бы язык. Как полированный, - выдохнули все трое лесорубов, отложив свой хлеб и недоверчиво щупая бархатистую поверхность.
- В библиотеке балка растрескалась...- первым пришёл в себя предприимчивый Максим, - дня три тому просили посмотреть.
- А королевскому смотрителю надобно крылечко подновить, - возразил Ганс, - вот это дело! Всякий прохожий поглядит и рот разинет. Это тебе не насест для книжной моли!
- Сам ты моль неучёная! Там великие умы...
- Тихо, тихо! - Ян повысил голос, и спорщики нехотя умолкли. Такую красоту и резчикам отдавать боязно: вот она как солнцем облитая, а изрежут, исковыряют - весь свет и сойдёт. В Лине чинят часовенку. Эту б диковину да им на опору: и для девочки добрый зачин, и соседей уважим.
Ганс с Максимом согласно закивали. Редкое зрелище, а что тут сказать - в часовне, увитое красной пряжей, пропитавшееся благовониями, перестоит дерево всякий особняк. Благословенная судьба!
- Но это, конечно, если госпожа Анабель согласится. Пусть она также знает, что нас недавно покинул товарищ. В моряки ушёл. - Ян неодобрительно сморщил нос, словно воображая, сколько гадостных привычек и безобразных болезней можно подцепить в этих дальних странах, - Так что её помощь нам бы не помешала. Мы б научили её всему, что умеем сами - а тут есть где проявить и ловкость, и сноровку!
- Но я сегодня впервые топор-то в руки взяла, это же не больше чем забава, - растерялась Анабель. - Сама не знаю, как так хорошо всё вышло.
-Давай, девчонка! - закричал Ганс, - будешь теперь танцевать с топором! И Ян стесняется говорить, вон как глаза отводит, но мы тебе будем честно платить.
- Только если луком! - засмеялась Анабель.
На том и порешили.