Всякий случай

Анабель переступала с ноги на ногу на верхней перекладине приставной лестницы, закусив добрый десяток гвоздей. Дружба с лесорубами не прошла даром: за эти два лета жилище старой Алисы, словно родовое поместье, обросло пристройками и башенками, и в ветреный день соседи завистливо поводили носом, учуяв дерзкий запах свежей еловой стружки и щекочущий, сухой – пакли. Улица, на которой дома по самые глаза заросли мшистыми бородами, а карнизы ломились от старых ласточкиных гнёзд, будто пробуждалась ото сна.

Новое – или, вернее сказать, первое в жизни Алисино крыльцо чуть не проседало под тяжестью огромных, в пол-обхвата, золотящихся, как топлёное масло, опор. А ступени были настолько широки, чтобы старая ведьма могла оставить там корзину диких луковиц, деревянную кадку с угрём – крышка на ней то и дело громыхала, когда рыбина ворочалась, – и огромный таз с замоченной грязной посудой, и при этом не споткнуться, выбегая ночью по колдовским делам. Развешанные на просушку старые одеяла шлёпали уголками по перилам, а по крыше, - кривоватой, положа руку на сердце, да зато прочной, - скакали любопытные трясогузки.

Накануне прошлой зимы Анабель достроила второй этаж: ночами сквозь тонкие стены было слышно, как падает снег, и спать приходилось в варежках, изогнувшись вокруг жаровни. Зато сюда не долетала ни копоть, ни зола, ни чад разогретого рыбьего жира, а вместо тяжёлого духа, исходящего от связок пажитника там, внизу, здесь пахло нетронутыми сугробами. Теперь Анабель затолкала мох и паклю в каждую щель и трещинку и обшивала стену внахлёст: шляпки гвоздей шаловливо поблескивают между бледных от напряжения губ, молоток постукивает уверенно, но не сильно. Поспешишь, согнёшь гвоздь – слезай за клещами, да начинай всё заново.

Большой гордостью Анабель – и единственной выдумкой, за которую не раз удостоилась тёплого слова от бабки – был хитроумный двухэтажный курятник, прилепившийся к дому с тёплой южной стороны. Переплетение лесенок и укромных уголков, балки, о которые посягнувший на яйца то и дело бился головой, холмики мягкого сена - всё это явно не оставляло несушек равнодушными. То и дело Алиса, зайдя за будущим завтраком, встречала совершенно незнакомых куриц, которые заговорщически поглядывали на нее, покапывая сенцо: мол, мы же никому не скажем?.. Если хозяева наглой птицы были известны, делать нечего: старуха хватала её под мышку и водворяла домой. Но если за несушкой никто не пожаловал – что ж... У Бонина подрастала племянница, большая умелица по части меренг, и яйца он покупал охотно, как никогда. Круглобокие красавицы, с ленцой выглядывавшие из круглых окошечек во двор, скоро сманили у соседей и петуха: тот переливался всеми оттенками зелёного, а на рассвете так распевался, понуждая солнце выкатиться побыстрей, что заслушаться можно!..

Но самое драгоценное приобретение случилось стылой зимней ночью, когда Анабель проснулась от запаха дыма. Девочка в испуге откатилась от жаровни, подумав, что из неё высыпались угли и теперь тлеют в складках одеяла. Но железная чаша стояла непотревоженная, излучая слабое, равномерное тепло. Свесив голову на первый этаж, она убедилась, что лучина давно погашена, а на нетронутых углях очага и вовсе седеет изморозь. Из Алисиного угла слышалось мерное бурчание, с каким подземный зверь прокладывает свой ход, - ведьма сладко спала.

На улице тоже было тихо и безмятежно. Кое-где над домами курился слабый дымок – дитя последнего бревна, подброшенного хозяевами уже в полудрёме, чтоб подогреть грелки: волшебные тепловые шары, а то и просто бутыли с водой. Наверняка зарыли их в складках простыней и нежатся, отогревая озябшие пальцы. И знать не знают ни о каком пожаре. Тихо похрустывал наст, и темноту прорезали только редкие искры на снегу да огонёк в окне Лизиного дома. Опять Груше не спится, поняла Анабель: устроилась на чердачке, напевает да вывязывает носки и рукавицы – спицы машут, как птичьи крылья.

И тут до Анабель дошло – курятник! Неужто кто-то позавидовал или пришёл мстить за сбежавших наседок? Девочка вбежала в маленькую пристройку, вслепую уворачиваясь от коварных балок. Криво ухмыльнулась - пошла воинская наука впрок! От запаха дыма першило в горле, хлопали крылья, а растерявшийся петух попытался было клюнуть хозяйку в ногу, да увяз клювом в толстом чулке. Анабель заметила слабое свечение, пробивавшееся сквозь доски потолка. Она взлетела по лесенке...и обомлела. В углу, на тлеющей куче сена, сидела странная птица, навроде горлицы с пушистым, тяжёлым хвостом...и вся светилась! По перьям проносились всполохи, от бледного золотистого до зловещего багряного, и веяло удушливым жаром, как у самого зёва кузнецова горнила.

- Огненная птица! – выдохнула Анабель, - мы пропали!

В отчаянии она подхватила старую метлу и ткнула в кипу сена под птицей. Та с шипением взвилась, и спёртый воздух взорвался тысячей алых искр. Анабель еле успела прикрыть лицо и тут же почувствовала жжение, как если б в её руки вцепились десятки назойливых огненных муравьёв. Проклятье! Шерстяное плетение варежек, дымясь, расползалось на глазах. Не убирая ладоней от глаз, она наотмашь ударила птицу метлой. Кувыркаясь, как пылающее перекати-поле, та врезалась в стену и ударилась об пол. Анабель обдало волной жара, запахло палёными волосами – её собственными, как поняла она с ужасом. Доски пола начали обугливаться, внизу куры в ужасе надрывали глотки. Сейчас – или всё пропало! Она перехватила древко, чтобы добить крылатую тварь...

И тут стремительным ударом её отшвырнуло к стене. Она зашлась кашлем, потом с трудом разлепила пересохшие глаза. Её бабка! Да, Алисина рука, тяжёлая и гибкая, была будто сплетена из ивовых прутьев. Теперь она видела её высокую костлявую фигуру во вспышках прогорающего сена и мерцании застывших в воздухе золотых перьев. Алиса стояла между ней и злосчастной птицей, покачивалась и бормотала – никак, наговор?

- Не успеешь! – заорала Анабель, но её пригвоздила к земле тяжесть ведьминского неудовольствия и разбуженной силы. Она слушала баюкающее, но властное мурлыканье, понемногу успокаиваясь, и вскоре с удивлением поняла, что спина занемела от прикосновения к холодной стене. Не было больше жара! И дым рассеивался, понемногу уступая место привычным запахам куриного пуха и помёта. Алиса медленно подходила к птице, и та, кажется, не имела ничего против. С тихим курлыканьем ведьма протянула огнептице руку, и ночная гостья неуклюже, бочком взобралась по ней, выставив ушибленное крыло.

Алиса повернулась к внучке. В тусклом свечении птицы, ставшей невзрачного буро-золотого цвета, Анабель уловила укоризненный взгляд старухи.

- Вот дочь Змея! Ты почто чуть не убила её?

- Да она чуть дом наш не спалила! Всё было в дыму, а ты даже не проснулась, что же мне было делать?

- Только помело испортила, - покачала головой Алиса, - она просто устала, изголодалась и замёрзла. Хоть они и пышут жаром, но, как ни странно, не могут согреть сами себя. Ты посмотри, она же совсем старая – вон, горло седое!

Лиза устыдилась. Птица с удовольствием откинула голову, пока ведьма чесала ей шею, и Анабель впрямь увидела клинышек серебристых перьев, да и хвост её был совсем не так пышен, как на картинках в Атласе. Что привело её в здешние холодные края? Алиса пожала плечами.

- Наверняка, жила у какого-то мага, вот он её и выгнал, когда силы стали иссякать. Яйца она, такая дряхлая, уже не отложит, что и говорить! Ну, я не так расточительна, как эти бородатые умники: она куда ярче, да и красивей лучины. А уж сколько существует мазей, которые можно смешивать только в живительном свете, испускаемым всякими тварями, твой умишко и сосчитать не сможет! Радуйся, по весне не придётся тебе бегать за светляками!

Так в Алисином доме появилась Игг.

Анабель улыбнулась, вспоминая, сколько терпения ушло на то, чтоб примириться с огненной летуньей – да ещё и свёрточек заморских орехов вдобавок. И, покачиваясь на цыпочках, вбила последний гвоздь. Весёлый южный ветер трепал волосы, забирался под рубашку, рассыпаясь мурашками по взмокшей спине, а порой, устроившись в щелях ссохшихся досок, заставлял лестницу поскрипывать и посвистывать. Но Анабель едва соизволила заметить его. Куда только делась былая неловкость! К тому времени, как в кувшинчике Осанны стало проглядывать донце, Анабель уже могла взобраться на верхушку ели и ни разу не уколоться. Лёгкость, с которой она двигалась, уже не была ражем мальчишки, прыгающего с крыши на крышу, - это была лёгкость, с которой скользит капля по вощёной бумаге. И многие русалки, эти известные трюкачки, со злости отдали б свои лиловые хвосты, лишь бы сравняться с нею.

Анабель кивнула, удовлетворённая своей работой. Смолистые дощечки сровняли стены старой хижины и мудрёные новые пристройки, и дом стоял белый и опрятный, как облитый глазурью кулич. Пройдёт не одна дюжина дней, прежде чем стены напитаются солнцем. Зато и от дождя бабуся будет укрыта весь её долгий ведьмин век, что б она ни бурчала насчёт лишних хлопот. Анабель засунула молоточек за пояс и собралась слезать, как вдруг что-то опустилось на угол крыши и заскребло по дранке, пытаясь удержаться. Она вскинула голову. Так что же это...нет, ну не может же... Но ведь это точно он - ветроворот!

- Чур меня, кровопийца! – пробормотала Анабель, но с места не сошла, во все глаза глядя на зверя. Маленькие крылатые змейки, взвивающиеся в воздух при первых вздохах песчаной бури и радостно танцующие в горячих потоках ветра, пока пустыня заживо хоронит караваны. Ей не раз доводилось видеть их на страницах детских потешек, на ярмарках – их длинными, вертлявыми телами размалёвывали шатры, где продавали не всегда безобидные магические забавы, на представлениях ловкого кукольника...и никогда – вживую. И всё же девочка была уверена, что со зверьком что-то не так. Уж слишком был он блеклым, а шипастые чешуйки потускнели и облупились.

Анабель протянула к змейке руку, и её маленькая, плоская голова дёрнулась, зубы клацнули у самых пальцев. Из щербатой пасти вылетели клубы сухой пыли. Анабель зажмурилась изо всех сил, потом снова посмотрела на ветроворота. За время тренировок она отвыкла верить глазам, а теперь верить и вовсе не хотелось. Грязно-бурое тело – словно плоть от плоти его родных неприветливых пустошей... Плоть земли... Глина! Да это глиняная поделка! Неужто Лиза снова взялась за своё?..

К Лизе так и не вернулся покой, утраченный в то позапрошлое лето. Она не нарушила слова, данного на берегу старицы, но эта утраченная возможность глодала её изнутри. Она будто пробовала подступиться к ней то так, то эдак: эти её кувшины о четырёх ногах, эти чаши в завитушках – ни дать ни взять кудрявое глиняное руно, и вазы двойной петлёй, которые в полумраке мастерской можно было принять за переплетённые тела двух бьющихся на мели рыб... Всё, что оказывалось на её гончарном круге, когда он останавливался, было немного безумным и очень печальным, как голос заблудившегося. Она всё чаще проходила мимо двери мастерской, и охряной цвет потихоньку сходил с неё, а веснушки выцветали. Порой она, склонившаяся над чашкой остывшего мятного чая, казалась полупрозрачной. Анабель втайне надеялась на приезд Осанны, на её веселящие фрукты и утешающие медовые снадобья, но вот уже второй год атласных палаток народа Хунти не видели на Карминской ярмарке. Анабель иногда казалось, что гончаровой дочке легче было бы потерять одну из своих красивых точёных рук, чем отвернуться от поманившей магии. Горе выплачешь – да и забудешь, а тут как забыть – в доме, где всё от подсвечника до лохани для купания сделано из местной рыжей глины?..

Анабель покачала головой. Этот зверь был явно стар, на последнем своём глиняном издыхании: его крылья обсыпались, зубы были сточены, и на крыше под извивающимся телом уже шуршал песок. И девочка готова была поклясться, что он был стар уже тогда, когда в семье Коринов только появилась белокурая малышка. Но кто тогда?.. Где живёт – или жил – этот бесчестный гончар?.. В полной растерянности она оставила чудище и спустилась по лесенке, рассудив, что бабка должна разуметь больше в таких щекотливых вопросах.

Алиса стояла посреди грядок и мерно взмахивала тяпкой – зрелище редкое, ведь обычно в ведьмовском огороде всё само боролось за свою незавидную жизнь, но приятное. И то ли от неожиданности, то ли от страха у Анабель зашевелились волосы на голове, когда она подошла ближе и увидела, что бабка вовсе не выкапывает зловредный корень лопуха, а разрубает на комья извивающееся тело крылатого змея.

- Ещё один, а ты даже не удивлена! Они тут всё заполонили, что ли?.. – с отчаянием простонала девочка.

- Такой печальный голосок! О, хоть ты и бесполезна у котла, а чутьё у тебя всё же моё, колдовское, - с удовлетворением отметила Алиса, закончив своё грязное дело и отерев пот со лба дерюжным передником. – Знаешь, когда беда приходит.

Слова застряли у девочки в горле. Утешила так утешила! И что б она могла иметь в виду?..

И тут Анабель поняла. Она охнула и выбежала на дорогу, едва не сбив калитку со скрипучих петель. Так и есть: у дома Коринов толпились и гомонили люди, и, судя по встревоженным, суровым или затравленным взглядам, пришли они не потому, что недосчитались горшочков для запекания. Уж если она могла заподозрить Лизу в оживлении глины, любой, кто столкнулся с колдовским зверьём, мог бы сделать это! Подбежав ближе, Анабель услышала знакомый короткий, отрывистый смешок.

- Просыпаюсь от того, что на лицо песочек сыпется. Свешивается, гадючина, с балки! Ничего, из дома я её в совочке вынес. Если кто забыл своё место – напоминать надо кулаками, и я не только про змеюк, ххе-хе!

- Ганс! – вздрогнула она, - как ты можешь! Мы с тобой воз хлеба вместе съели, я тебя порядочным человеком считала! Я думала, ты, ты...

- Что я? – буркнул лесоруб, отводя глаза. Он явно был не рад встрече с напарницей, и кривую улыбку с лица как стёрли. - Ничего плохого не делаю...В отличие от тех, кто проклятых змеюк вылепил.

- Вот-вот, - подхватила толстуха со скрещенными на груди руками, - а ты не суетись, малая. Мы за гончаром-то присмотрим. Ему самому же спокойней будет.

Анабель не удостоила её и взглядом.

- Малодушный ты человечишка! – она в сердцах плюнула Гансу под ноги и взбежала на крыльцо. На стене свежей раной белела вмятина от дверной ручки – кто-то слишком уж спешил войти. На столе вперемешку валялись Лизины наброски - распушившиеся пионы побурели от пролитого чая - и неоконченное вязание Груши. Спицы выскользнули и скатились на пол, и, когда всё закончится, придётся кропотливо подбирать петли. Анабель вполголоса выругалась, подобрала спицы и побежала вглубь дома, куда вела вереница грязных следов.

Непрошеные гости сгрудились у двери мастерской и перешёптывались, не слишком понимая, что теперь делать. У Груши, бледной, как отрез пустынного шёлка, ещё доставало мужества насмешничать над верзилами:

- Что, в полный голос заговорить совесть не позволяет? Пришли всемером! Боялись, как бы плошки с чашками не закусали? А вот Рутгар и вовсе с мамочкой явился, она ждёт у калитки, как лет пять тому у храмовых ворот ждала, чтоб мальчишки после школы не побили! Эх вы, вояки, головы паклей набиты!

- Радость моя лесная, это, должно быть, ошибка, - Карл обнимал её за плечи, пытаясь увести подальше от раздражённых мужчин. - Сто лет бок о бок прожили и вот тебе на, в колдовстве обвинять пришли...ну, всё через пару дней прояснится, и что толку ссориться почём зря. Лизонька, отойди. А вы делайте что хотите – он кивнул на мастерскую, - только печь во дворе не трогайте, там и воск можно топить, и сало...может, даже хлеб печь. Безобидная она...

Куда Груше было понять: среди вломившихся в его дом он без труда узнал зелёные глаза и оттопыренные уши Оттинса Овсянки – озорного приятеля детства, бывшего соседа, давнишнего поверенного мечтаний и надежд. Как часто, бывало, они скрепляли уговор крепким рукопожатием! Вместе пекли картошку на ржавом щите Карлова отца. Однажды пошли пасти гусей по осени, но первая пурга как налетела! Сами заблудились и птиц растеряли. Набрели на старую ведьму – ух и страшная была, не чета самой Алисе! – уже попрощались было с белым светом, а она порылась по карманам, достала свисток из гусиного горлышка, дунула – и птицы их тут как тут! Подобное к подобному, сказала, сунула по липкому лакричному леденцу в руки и показала дорогу. А ещё Карл до сих пор помнил ольху, под которой похоронен Овсянкин любимый пёс – кланялся каждый раз, проходя мимо, этому лохматому великану, другу и защитнику детворы. И вот теперь этот постаревший мальчуган приходит в его, Карлов, дом, и смотрит холодно, будто знать его не знает. Карл был раздавлен – от кого ждать не милости, но хотя б справедливости, если его боится даже старый друг?.. Сердце гончара оцепенело.

Анабель, убедившись, что от этой пары толку ждать не приходится, принялась прокладывать себе дорогу силой. Спицы ужалили в дюжие спины, как пара голодных слепней, мужчины поёжились и невольно подались в стороны, давая Анабель возможность протиснуться. Ещё пара уколов в корявые, как дубовый корень, ножищи, и Анабель вывалилась на свободный пятачок, подняла глаза...и у неё живот свело от страха. Лиза стояла перед дверью в мастерскую, скрестив руки на груди и вскинув подбородок, а напротив неё переминался с ноги на ногу голова кузнецов.

Белая, как морская пена, сводящая с ума попавших в штиль, она казалась ничуть не ниже плечистого старика, которому глядела глаза в глаза. Капельки пота, дрожащие на висках, блестели полновесным жемчугом, за который иной купец продал бы собственную дочь, - а ничем иным она не выдала своего волнения.

- Мы знаем правила и соблюдаем их, хотя один бог, которого у нас нет, знает, как порой это сложно. Годами вы довольствовались нашей работой – и теперь не посмеете войти в эту дверь.

- Может, и рановато тебе отец всё рассказал. Зря, - кузнец в нерешительности потеребил стянутые кожаной лентой волосы. Да, не каждому доставалось такое высокочтимое дело, как кузнечное. Сознание милости, оказанной ему Пряхами, делало старика снисходительней к другим. Ему было жаль храбрую девчонку, и в чём-то ведь она была права: ещё вечером он брёл в спальню с масляной лампой, вылепленной Карлом, и не думал жаловаться. Но есть обязанности старшины, и первейшая из них – оберегать своих людей. О, Верзила!..

- О, он молчал, будь покоен. Есть много других способов узнать.

Взгляд кузнеца вмиг похолодел, и Анабель поняла, о чём он подумал: самый лёгкий способ узнать – слепить. Ветроворота, например. Или бабочку. Она поспешила дать удобное и даже правдивое объяснение.

- Другие народы не так двуличны, как мы. Боятся глиняной магии – и к глине не притрагиваются. По отвращению, с каким они бросают пыль через плечо, заходя в наши таверны, нетрудно догадаться. То ли дело карминцы: город черепичных крыш, глазурованных изразцов, рыбной похлёбки в глиняных плошках, а чуть что – виноват гончар!

- Вот и придётся теперь жить, как другие народы! – рявкнул старшина. И, перекрывая ропот спутников, не желавших остаться без похлёбки, твёрдо добавил, - Пока не разберёмся, что это за напасть.

- Напасть?.. – переспросил Карл, и в Лизиных глазах блеснуло удивление.

- Я же говорил, дома гончаров они облетают стороной! – в голосе Рутгара скользил восторг. Ну прямо как у мальчишки, рассказывающего страшную историю в палатке, сооружённой из двух лавок и одеяла!

Воспользовавшись заминкой, Анабель рассказала историю своей встречи с глиняным зверем, не пожалев слов на описание его древности и обветшалости. Если это глиняная развалина, которую можно располовинить тяпкой, может, не стоит и волноваться?

- Да, а по площади бродит двухголовый глиняный козел, и я еле успел снять сына с его рогов, - зелёные глаза Оттинса потемнели от ярости, - и я не успокоюсь, пока кто-то в городе может лепить эту дрянь.

- Это правда, - закивали другие, - мы даже у старины Шляпы отобрали гончарный круг. Он им уже лет двадцать не пользовался. Круг этот в таком затхлом углу валялся, что стоило его поднять, так и прыснули во все стороны мокрицы!

Напряжение спало, и незваные гости разом заговорили, проясняя события сегодняшнего дня. Карл с дочерью переглянулись.

- Ну что ж, справедливо, - сказал он, и девочка отворила дверь в мастерскую и отступила.

К вечеру все гончарные круги, какие нашлись в Кармине, и рыжие груды глины, оцепленные и прикрытые по настоянию Карла пёстрым ярмарочным шатром, лежали на городской площади. Овсянка был твёрд – отобрали даже сырьё у мастеров-формовщиков кирпича. Подвешенные у входа в таверну, щерили бородатые пасти головы глиняного козла – в назидание прочим магическим тварям, каким достанет наглости забрести в Кармин, да заодно и всякому, кто помыслит о запретной магии. То и дело сменялась стража, набранная из добровольцев, - отбоя от них не было. А кого не признали достойным, болтались по площади, так и не разобравшись толком, тревога это или забавный новый праздник: вон, уже выкатил свою печурку торговец жареными каштанами, а ушлый бард с обвислым пером на берете подкрутил колки лютни и начал распеваться.

Лиза сидела на кушетке, подобрав под себя ноги, и куталась в шаль. Анабель вернулась с кухни, прихватив тарелку молочных коржиков. Села, положила руки Лизе на колени.

- Вот, сладкое утешение от твоей мамы. Как ты? Ох, да даже эти коржи румяней тебя!..

- Знаешь, как я перепугалась. Я ведь думала, это из-за моих лебедей. Мисок-лебедей, которых отец вчера на рынок отнёс. Когда лепила, сделала им глаза и тут же поняла – ну всё, с такими глазами после обжига им на месте не усидеть. Так и стёрла их, прямо пальцами, как будто слёзы им утирала, – а сама и впрямь чуть не плакала от жалости. Забирала из печи – не шелохнулись, я клянусь! Но я побоялась, мало ли...

Анабель видела их – удивительные полуптицы-полуцветы. Замысловатый изгиб шеи, перья рябиновыми листьями и по две пары приподнятых крыльев. Всего лишь причудливая ваза для фруктов, спасительная находка для растерянного пожилого господина, ищущего подарок на свадьбу племяннице, утешительный приз для молодой жены чиновника, засланного в эдакую глушь немилосердной королевской службой. Но Анабель могла поклясться, что слышала рассерженное шипение, когда подходила к этой глиняной паре.

- Даже если мне больше ничего не суждено вылепить, я рада, что последней моей работой стали эти красавцы.

- Не говори так! Глина – любовь всей жизни твоего отца...

- После мамы, - с улыбкой поправила Лиза.

- После неё, само собой. Но как же вы будете жить?

- О, отец сказал, он всегда подозревал, что этот день придёт, и откладывал понемногу. До него откладывал мой дед, а покрытые патиной монеты с профилями незнакомых королей закинула в ларчик ещё прабабка-горшечница. Представь только, три поколения моих предков пересчитывали по вечерам выручку, склонившись у свечи в бледном, прихотливо волнующемся пятне света, и думали, как хрупко их благополучие. А я чуть не расшатала наш дом, замечательный наш дом своим баловством... - она прижалась лбом к коленям. – И всё же я не могла иначе.

Груша очень кстати выглянула из кухни. Прислонившись к косяку и вытирая руки полотенцем, она глядела на подружек с нежной и бесстрашной улыбкой.

- Чего уныли, девочки? Подсчитываете наши сбережения? Лучше пойдите поклонитесь Ячменному Человеку. Надоумил меня по весне распахать грядку под картошку. Видела б ты, как она цвела: на ветру цветочки колышутся, точно стадо гусей бредёт: беленькие, круглые, и пестики-клювы рыжеют. И вот же как кстати оказалось! Морковь распушила кудрявые хвостики, а уж тыквы...клянусь западным ветром, по весне вы будете убегать в лес на весь день, лишь бы больше не видеть тыквенного пирога! А там, глядишь, найдут, откуда черви глиняные вылезли, и вернётся всё на круги своя.

- Если что, я могла б помогать переписчику при библиотеке, к кисточке я привыкнуть успела, как к собственным пальцам. И ничего, что почерк кривоватый: зато картинки да виньетки всем нравятся, и с мастером Маркусом мы сдружились. Порой просидим весь день вдвоём, только слышно, как потрескивают от сухости половицы, да иногда прозвякают плошки разносчика еды за окном и раздастся его протяжное «Супчик, супчик рыбный с томатами, гороховый с гусем!», - Лиза почти пропела присказку торговца, и её голос потеплел от приятных воспоминаний, - только вот...

- Только что, перепёлочка?

- Думаю, люди всё равно будут смотреть на нас косо. Даже если это сделали не мы – мы могли бы это сделать и сделаем при случае. Если бы Овсянкин сын, не приведите Пряхи, покалечился, мы б не отделались вмятиной в стене и испорченным вязаньем.

- Ну-ну, милая, у нас много друзей в городе. Хочется думать, не все они такие пугливые.

- Хочется, - эхом повторила Лиза, вздохнула и уткнулась в спинку кушетки. Её уже захватил водоворот спасительных мыслей о прохладе библиотеки и её стенах, таких мощных, каких теперь не строят, - на широкой ладони подоконника запросто умещался свод законов или атлас анатомии тритонов. Груша только улыбнулась и погладила дочку по голове, пропустив сквозь пальцы золотистые брызги волос.

Но проходили дни, а лучше не становилось. День за днём с рук Карла сходила въевшаяся глина, он недоверчиво косился на посветлевшие, будто перелинявшие ящерицы, ладони, и пользовался ими с осторожностью, как одолженными взаймы. Часами просиживал на крыльце, вглядываясь в заброшенный соседский сад: ветви гнулись под желтобокими яблочками, ждали, когда хозяин придёт освободить их от тяжкой ноши. Но никто не приходил, кроме запасливых барсуков да волков, исступлённо катающихся по паданцам, отбивая звериный дух перед охотой, и каждую осень дом Коринов накрывало сладкое удушье от перебродивших яблок. Карл казался себе таким же старым и ненужным, как сгорбленные деревья, а изголодавшиеся по делу пальцы теребили хлебный мякиш, вылепляя из бледного комочка то чашку размером с напёрсток, то неопасных теперь голубок.

Коринам, может, не так страшно было потерять гончарный круг, как доверие карминцев. Глиняных тварей не убавлялось, и, отчего у горожан и вовсе опускались руки, они совершенно не боялись смерти, а может, и рады были вернуться в землю, из которой были вырваны злым мастерством. Пролей вражескую кровь – и ярость потеснится, давая дорогу жалости, но разрушение этих бесстрастных созданий не приносило никакого облегчения, заставляя горожан искать, на ком бы сорвать злость. Старушки шептали заговоры Лизе в спину, стоило ей выскользнуть из дому и тихими задворками отправиться в библиотеку. Ребятня приносила мёртвых галок на порог, и она, встававшая раньше всех, втихую ширила и ширила маленькое птичье кладбище за сараем, а на курятник стала вешать на ночь ржавый амбарный замок. А однажды поутру семья гончара проснулась и увидела, что весь забор увешан старыми крынками да горшками: бывшие покупатели молчаливо отрекались от мастера и его изделий. Груша ехидно заметила, что Кармин не зря славится рачительными хозяйками: каждая выбрала горшочек поистасканней, с щербатинами и сколами, иные, поседевшие от золы, небось ещё Карлов отец сделал. А в тех, что поновей, и сейчас каша томится! Лиза, стыдясь своей себялюбивой радости, заметила, что её чудных и разукрашенных горшков не принёс никто. Но всем троим было не по себе. Только Груша ободряюще сказала:

- Ну, закончится эта неразбериха, - ни одного не отдам! Высажу в них цветы у калитки, и пусть каждый, кто мимо пройдёт, сокрушается о своей глупости!

Анабель вообще с удивлением заметила, что Груша будто обрела второе дыхание с приходом несчастий. Карл с Лизой, медлительные и притихшие, были похожи на путешественников, замерзающих в метель, но нимфа суетилась за троих, и её пение было слышно то на огороде в палящий полдень, то над кадкой с полощущимся в ледяной воде бельём, то под крышей, где она, стоя на цыпочках на рассохшемся подоконнике, подкармливала ласточкиных детей мушками, попавшимися в ловушку со сладкой водой. И после дня трудов и забот она становилась ещё румяней, глаза её лучились, а густые, выгоревшие до медовой рыжины на солнце волосы удерживала не всякая лента.

Однажды, попрощавшись с Лизой и собираясь уже домой, она заглянула на кухню и так и спросила:

- Ах, госпожа Корин, отчего вы так расцвели за последние дни? – и сама удивилась своей наглости.

Но жена гончара отнюдь не разозлилась, только засмеялась, и смех её был похож на шелест ветра в пионах.

- Нехорошо, конечно, веселиться, когда на семью свалились такие заботы! Но я жила с Карлом двадцать с лишним лет, как на летнем облачке, не знала ни беды, ни усталости, - и смотрела, как волчонок, в лес. А теперь впервые чувствую себя нужной, и что б ты думала? Тоску по тем, старым, зелёным тенистым кущам как рукой сняло. Чувствую себя снова молоденькой невестой, впервые вошедшей в дом, но теперь уже не такой глупой, конечно!

Анабель покивала, думая, потянется ли к отцу и его отсыревшему каменному дому, если вдруг их застигнет беда и нужна будет помощь.

- А за Лизу не волнуйся, милая! Сама знаешь, время пройдёт, и старые тревоги покажутся дурным наваждением. А пока подсуну ей вот это: она открыла маленький ларчик с полотенцами и вытащила со дна серую книгу. Анабель разобрала вязь названия – «Серебряная луна и царь муравьёв». Чего только не найдёшь на развале, хоть торговка и взяла с меня вдвое против обычного, как со злодейки и вредительницы! Зато Лиза хочет не хочет, а всё позабудет, кроме благовонных южных земель и злых духов застоялой воды. Прятала ко Дню Урожая, ну да сейчас нужней.

- Сказки...народов Хунти? – наморщив лоб, попыталась угадать Анабель.

- Они самые. Читала? - Груша спрятала книгу, тут же вытащила из ларца кружевную салфетку – и как только ей всё так ловко удавалось? - ссыпала на неё замысловатое печево с противня и завязала концы пышным узлом, - вот, возьми, угости бабушку. Ах, и пойдём, я покажу тебе, как пышно цветут в этом году фонарики.

- Увы, нет, про Хунти я читала лишь землеописания и прочие труды бородатых умников, - Анабель скорчила рожицу, вспомнив учебники столь скучные, что на них даже мухи не хотели садиться, - Лизе повезёт куда как больше! А за печенье вам поклон.

Девочка подхватила салфетку, и они отправились к буйному зелёному сердцу огорода.

Лизе снилось, что она – корабль, севший на отмель. Морской бегун, вмиг ставший отяжелевшим и грузным, кренился и трещал. Борта оплели обманчиво нежные, полупрозрачные нити водорослей, на деле державшие не хуже канатов. Булыжники скреблись в днище, огромные кувшины с драгоценным грузом пшеничных зёрен начала заливать вода. Скоро не будет ни корабля, ни кувшинов, и только любопытные мальчишки, плещущиеся у берега, будут выуживать черепки из мелкого песка и спрашивать друг друга: «Что это? Из чего оно сделано?» Наконец корабль поддался, охнул и начал заваливаться набок.

Лиза проснулась и попыталась унять головокружение. Дышать было тяжело, будто к горлу раз за разом подкатывала та самая волна. Она забормотала о пшенице, потом вспомнила кто она и что случилось с её глиняными кувшинами, и поняла, что к чему. Пока она спала, грелка скатилась на пол, из-под сбившейся пробки по капле сочилась вода. Назойливое, грубое, будто хотело взять своё после ночной грозы и холода, солнце успело заглянуть в окно и слепило глаза, заставляя багряные разводы плясать под закрытыми веками. Настоящее крушение, что ни говори! Еще и что-то твёрдое противно тыкалось в правый бок. С величайшим отвращением, не поднимая головы, девочка пошарила рукой и наткнулась на...книгу?

Сонливость как рукой сняло. Лиза взвесила книгу на руке – тяжёлая! – провела пальцем по гладкому обрезу. Придирчиво осмотрела: обтянутая серой тканью обложка была слегка потёрта, но серебристые буквы названия сияли так, как будто краска только высохла. Карминской бы библиотеке секрет такой краски: там от прикосновения к изукрашенным обложкам на пальцах оставалась сияющая пыль, и при самом бережном обращении через несколько лет название можно было разобрать только на ощупь, по вдавленным контурам букв. Стало быть, заморская книга-то?.. Прежде чем прочесть название, Лиза с удовольствием пролистала страницы: рыхлая, мягкая бумага, не иначе как рисовая. Прикасаться к такой – одно удовольствие.

С перелистнутых страниц дохнуло морской прохладой: на юге пользовались чернилами гигантских каракатиц. Ныряльщики опускались ночью в мерцающее море и ловили их голыми руками: втрое дороже губок и впятеро – перламутра, эти чернила не тускнели, даже когда бумага под ними рассыпалась в труху. За всё приходилось платить, и писец, ошибившись, не мог по-быстрому слизнуть свои каракули, как делали нерадивые школяры здесь, на севере, где в чернильницах булькала матовая и сероватая разведённая сажа. Едкая жидкость только въелась бы намертво уродливым разводом и в бумагу, и в язык. Но здесь на белых страницах Лиза не заметила ни одной помарки – труд опытного мастера. И откуда Груша взяла такую драгоценность?..

Поддавшись соблазну, одним глазком она заглянула на первую страницу. «В далёкие времена, когда море было сладким, олени – доверчивыми, а первые люди на земле пекли яблочный хлеб, бледная Луна появлялась на небе каждый день, и была она так близко, что забравшиеся на дерево ниим обезьянки гладили её шершавые щёки...».

- Нет, - со смесью радости и досады подумала Лиза, - такая книга не для душного знойного утра, когда болит голова и пересохло горло.

С величайшей бережностью дочь гончара закрыла её и погладила переплёт. Да, она не будет спешить. Лиза уже знала, как прочтёт эти сказки - книга ляжет на подоконник библиотеки от угла до угла, будто старинное здание и строили по этой мерке!